Настя от такой похвалы слегка оробела, покрутилась, смущённо улыбаясь. Неприятная мысль о стоимости сей красоты так и свербела в мозгу нудным комариным писком.
Эливерт поднял на неё льдистый взгляд, собираясь отпустить очередную остроту, но так и замер с приоткрытым ртом, безмолвно и растерянно. Наконец, он утвердительно кивнул, продолжая пялиться на Настю так, что ту бросило в жар. И тёплый жилет в этом был совсем не виноват.
Торговка что-то радостно затараторила, бросилась доставать ещё какие-то платки и платья.
Ну конечно! Ей сегодня удача улыбнулась так широко, что нельзя упустить счастливый случай. Ещё пару вещей
– Пожалуй, хватит, – остановила её Романова, потому как атаман всё ещё пребывал в немом оцепенении.
– Как скажите! Сейчас всё соберу, подошью, упакую, – заверила смуглая хозяйка и бросилась выполнять обещание, покуда щедрые гости не раздумали.
Насте очень нравилось всё, что они выбрали, а больше всего рыжий жилет – она бы ради него от всех остальных покупок отказалась, хоть и понимала, что штаны ей куда нужнее.
И всё-таки совесть заела, и, золотой искоркой скользнув по лавке, она склонилась над креслом вифрийца и предостерегающе зашептала ему в ухо:
– Эл, спроси у неё цену на эти лисьи хвостики! Мне кажется, это очень дорого… Прям бесстыдно дорого!
– Не дороже денег, – невозмутимо ответил Ворон также на ухо ей.
Настя чуть отстранилась, недоверчиво посмотрела в серые глаза, помедлив, уточнила снова шёпотом:
– Уверен? Может, лучше всё-таки знать заранее… Я не хочу тебя по миру пустить.
Эливерт в ответ только улыбнулся.
– Ты даже не представляешь, как прекрасна в этих мехах! Разве я посмею теперь оставить тебя без них?
Он снова посмотрел так, что у Насти даже уши покраснели. В расширенных зрачках, как в жерле вулкана, плескалось испепеляющее желание.
– Да и себя не хочу лишать удовольствия – на тебя такую, как сейчас, я бы любовался вечно.
– Эл, я тебя обожаю! – теперь уже не таясь, заявила Настя, обняла атамана и, не сдержав эмоций, с признательностью поцеловала в щеку. – Ты – золото!
– Я знаю, солнце моё, я знаю, – небрежно долетело ей в спину, когда она, смутившись собственной чувствительности, развернулась, поспешно убегая обратно за ширму.
***