Смеркалось, пещеру окутывали густые тени. В папоротниках вспыхивали зелёные искры светлячков.
Первое время ничего не происходило. Дженна лишь слегка побледнела, или же это прощальные лучи солнца подчеркнули тени на её лице. Затем взгляд её помутнел, глаза расширились.
Девушка пошатнулась, однако не издала ни звука. Лишь руки её дрогнули в поисках опоры. Левая кисть безвольно опала, будто парализованная болью, правая же — нашла и судорожно стиснула один из выступов древо-камня.
В этот миг мхи, что облюбовали трибуну, озарило скупое сияние. Затем зелень вспыхнула бутонами цветов. Цветы оторвались от стебельков и, воспарив в воздухе, раскрылись бесчисленными огоньками!
Парящие странники, несущие в себе память мира и живущих в нём, или, как их ещё называли — планктосы — закружились вокруг чародейки.
Ночной мрак густым полотном укрыл залу. Только призрачный свет планктосов плясал на одеждах хранителей и их строгих лицах.
Дженну же свет объял полностью, и казалось — девушка сама стала светом. Белая от боли, но сияющая, словно луна посреди ночного неба, невидящим взором чародейка вглядывалась в пустоту перед собой.
Между тем облако светлячков над её головой, точно мозаика, образовало движущуюся картину.
Подобно клубку пряжи, воспоминания раскручивались от конца к началу. Дженна очутилась в яблоневом саду у лигнитлеи Ауки.
Опустошающее чувство вновь парализовало душу чародейки. Всепоглощающее
Через некоторое время зала и хранители растворились во тьме. Лишь призрачные насекомые кружились повсюду хороводами светлячков.
Затем мрак наполнился удушающим зловонием. Белая полоса тумана появилась у его видимой границы. Туман подкрадывался ближе, обступая со всех сторон.
Дженна хотела было бежать из западни — и не могла: ноги отказывались слушаться. И тем сильнее её рука сжимала несуществующий клинок — меч сумеречных лис. Алая кровь капала с него и исчезала в подступавших завитках белёсой мглы…
Горло Дженны вновь, как в Нороэше, наполнилось жгучим ядом. Наёмница захлёбывалась им — невысказанным, злым криком. И всё же, помня завет Бацуна Эмона, а главное — то, что стало с Нороэшем, она молчала.
В её сознании поднимались силуэты жрецов и монахов, привязанных к столбам юношей и девушек, обретали плоть потерянные собратья по оружию… И