Я скромно промолчала, что, кажется, стала виновницей лишних дней заточения. По времени выходило, что это после нашего разговора с королем бедняга Фьер был лишен свободы еще на некоторое время. Вместо чистосердечного признания в своей догадке я посочувствовала Гарду, пожурила правосудие за промедление и умиротворенно вздохнула, радуясь тому, что мой друг вновь рядом. По нему я успела сильно соскучиться, и теперь не терпелось утащить его от всех подальше, наговориться и подурачиться.

– Завтра вы моя, – шепнул мне барон. – Столько хочется обсудить.

– Непременно, – прикрыла я глаза с самым заговорщическим видом.

А на следующий день мы отправились на пирс, взяли лодку и уплыли подальше от любопытных глаз и ушей. Барон увез меня к маленькому островку, располагавшемуся ближе к правому берегу. На этом островке, среди зарослей ивы, стояла старая беседка, облупившаяся краска которой даже добавляла какого-то мрачного очарования самому месту. И вот тут я позволила себе от души обнять его милость, показав свою радость его возвращению.

– Как же я вам рада, Фьер, – искренне призналась я, всё еще продолжая сжимать барона в крепких объятьях. – Мне вас ужасно не хватало. А вся эта история с вашим заточением ужасно злила.

– И я рад снова видеть вас, Шанриз, – произнес он с улыбкой. – Надеюсь, вы не верили в то, что я мог навредить вашему коню?

– Ни минуты! – жарко заверила я и отстранилась.

Оглядев беседку, мой спутник скинул сюртук и накрыл им скамейку. Благодарно кивнув, я присела. Сам барон садиться не стал, он прислонился к опоре у входа в беседку и скрестил руки на груди.

– Рассказывайте, Шанриз, – велел Фьер. – Хочу знать обо всем, что пропустил.

Наше свидание затянулось, потому что сначала я делилась теми крохами событий, которые произошли в отсутствие барона, и своими переживаниями. Потом Гард рассказал, как провел свои дни в заточении, и я была вынуждена признать, что ему там и вправду жилось недурно. И кормили сытно, и подавали горячую воду, и даже свечей принесли в избытке, что позволило узнику проводить время за чтением книги, которую его милость по собственной просьбе тоже получил.

– В общем-то, было недурно, – подвел итог Фьер. – Если бы еще и гулять выводили, я бы даже поблагодарил за возможность побыть в уединении и подумать. Впрочем, переживания все-таки были. Еще и моя выходка с этой мухой… – Я хмыкнула, и Гард, посмотрев на меня, коротко хохотнул: – Не удержался. Он сидел весь такой напыщенный, рисовался, а мне эта злосчастная муха попалась на глаза, когда я выходил из столовой ненадолго. Вот и прихватил ее, а когда герцог отвернулся, бросил ее в бокал с вином. Да он даже ее не заметил! – воскликнул барон. – Проглотил вместе с вином, еще и похвалил за благородный вкус. – Я округлила глаза, а после рассмеялась, представив себе сей пассаж. Его милость широко улыбнулся и продолжил: – Мое веселье закончилось, когда его светлость бредить начал и рваться назад во дворец. Тогда и выяснилось, что мою проделку заметили. Государь допросил сразу же, вроде бы удовлетворился моими объяснениями, и я даже не ожидал, что меня все-таки возьмут под стражу. А когда стали допрашивать, то и вовсе стало не до смеха. Мало того, что появились сомнения в моей искренности, так еще и выдвинули предположение, что никакой мухи не было, и я просто отговорился, чтобы скрыть, что подлил приворотного зелья. Впрочем, допрос был один, и я сказал, что готов принести магическую клятву в своей правоте. Уж не знаю, это ли удовлетворило графа Ликскута, или же государь понимал, что на мне нет вины, но всё остальное время я просто отъедался, читал, спал и болтал со стражей. Милейшие ребята, мы очень сдружились за это время с теми, кто меня охранял. А вам, стало быть, Сикхерт принес мою записку?