Голос Фрида казался отдаленным гулом. Он поднял меня на руки и перенес ближе к огню, уложил на мягкие шкуры, а сам лег рядом. Я вытянулась вдоль его тела, чтобы насытить дикую потребность в чужом тепле.

– Моя гордая упрямая девочка… – шептал, гладя волосы и перебирая прядки, пока я стучала зубами. – Почему ты все время сопротивляешься? Всегда и всему сопротивляешься. Что и кому хочешь доказать? Ты не простила себя. Столько лет сама себя разрушаешь.

Я даже не знала, что эти руки, эти пальцы могут быть такими нежными, терпеливыми, трепетными. Они разрушали стены, что я годами выстраивала вокруг себя. Все силы, злость и боль, которыми я себя подпитывала, закончились, я больше не могла бороться.

– Да-да-да… ты прав… во всем прав! – вырвалось признание. – Я вспомнила… в тот день… я сказала: «Да будь я проклята!» Я сама себя прокляла, понимаешь?

От озноба зуб на зуб не попадал, я захлебывалась словами, будто ледяной водой. Вспышками мелькали эпизоды того дня, серое небо и птичьи крики. И кровь на камнях. Эти алые пятна и белое лицо брата навсегда врезались в память.

– Да тебя трясет. У тебя истерика, Фарди, – он приподнялся на локте, вглядываясь мне в лицо. – Завтра же заткнешь свою гордость, вредность и упертость куда подальше и начнешь слушаться меня. Вместе попробуем тебе помочь.

– Хорошо… Я сделаю так, как ты скажешь… Не уходи… не хочу быть одна…

Сейчас было все равно, что он обо мне подумает. Мне не разрешали проявлять слабость, но сейчас это было до ужаса необходимо. И так хорошо чувствовать, что не одна. И удивительно, что помощи я ищу у человека, которого поначалу презирала и ненавидела.

Я прижалась лицом и ладонями к его груди, гладила шрамы, чувствовала тяжелые и глухие удары сердца. Мысленно благодарила, что он со мной, и успокаивалась. Меня качало на теплых волнах, а он гладил мои волосы, целовал лоб, глаза – эта безумная нежность прорвала плотину, и я разрыдалась. Отец говорил, что слезы – удел слабаков. Женщине всегда труднее править, потому что никто не станет слушать ревущую бабу.

– Не умею утешать плачущих женщин. Но ты поплачь, Фарди. Не пытайся казаться сильней, чем ты есть. Со мной не надо притворяться, – произнес Фрид серьезно, вычерчивая узоры у меня на спине. – Говорят, слезы смывают печаль, а твой траур длится слишком долго. Ты ни в чем не виновата, прекрати себя убивать. Твое собственное проклятье мы тоже снимем.

– А как же месть? Мне нужна месть.

Этим желанием я живу уже шесть лет.

– Пока ты мстишь только себе. Знаешь, – он помог мне устроиться удобнее, просунул одну руку под голову, второй крепче обнял за талию. – Выживший всегда винит себя. Когда мне было семнадцать, мои братья по Ордену погибли в битве. Отряд в целую дюжину. Я один выжил. Долго не мог избавиться от мысли, что это случилось по моей вине, что я мог помочь, спасти хоть одного… и не спас.