Они сели в его машину. Она подчинилась, приняв это за его намерение прогуляться им вместе где-то ещё, не здесь. Остановились у стены, и опять она без всяких вопросов подчинилась ему, выйдя следом из машины. Он повёл её к выходу за пределы «Лучшего города континента». В толще высокой стены находился очень сложно устроенный и безлюдный объект для входа и выхода. Но они прошли легко. У него имелось нечто, — что именно, того разглядеть не удалось, — но все автоматические двери беспрепятственно открывались перед ними.

Переход на теневую сторону мира

Она семенила за ним покорная и готовая на всё ради прощения. Что ей та женщина? Пусть и есть. Сама она, Ола, так и будет учиться в Академии. И он поймёт однажды, что лучше её любви нет. А та? Она старше, она не аристократка, о её плохих манерах говорит и её одежда, слишком вызывающая, и её образ жизни. Красота же приедается, как и всё на свете. Она же, Ола, любит. Любовь не приедается человеку никогда. Любовь вообще не подлежит закону времени, закону тлена. Сам Надмирный Отец снял со своей возлюбленной Матери Воды драгоценное ожерелье, распустил на множество составляющих его искр, и брызги этого единого некогда сияния милостиво сбросил вниз страдающим людям, как своё обещание вплести их опять после смерти в структуру своего бессмертного чертога, как утраченную некогда полноту всего…

И хотя непонятная тяжесть заплетала её ноги, будто она напилась, эти размышления давали успокоение. Он подвёл её к машине. Совсем неприметной серой и пыльной, давно немытой, стоящей у стены с её внешней стороны. Из машины вышел невысокий, но могучий тип, и она узнала его, хотя он-то её вряд ли. Он видел её ребёнком, а она его не забывала никогда. Не понимая, зачем он приезжает к матери в периоды отсутствия отца, зачем мама ждёт его в нарядных туниках возле сервированного стола, а её с няней отсылает в свой дом у небесно-зелёного озера.

Непропорционально широкий и тогда, он стал ещё шире, ещё угрюмее, и лоб его морщился при неосознанной гримасе, но морщины стали глубже, а волосы почти отсутствовали, сбритые зачем-то, напоминая мшистую кору. Странная причёска обнаружила уродливый нарост на его черепе, прежде скрытый густой, отливающей красным оттенком, порослью. Глаза спокойные, без особых ярко выраженных чувств, воззрились ей навстречу из глубоких глазниц. Одет он был дорого, в куртку из такой же мерцающей кожи, как и плащ у того Руда — Ольфа.

— Садись, — сказал он ей почти отеческим голосом, ничего не сказав тому, кто её привёл, Ар-Сену. Даже не поздоровался с ним.