— Вопрос неправильный, — ответил он ожидаемо, — у волшебников бесполезно выпытывать их секреты, — так и оставил её при полном непонимании того, что все кодовые устройства открывались одним единственным ключом, и это была особенность всех дверей здесь, начиная от служебных помещений, и заканчивая дверями в дома жителей. Но секреты землян не были ей ведомы, да и никому, кроме них самих. Его проникновение к ней должно было лишь усилить даримое волшебство, но игры в волшебство взрослую женщину только раздражали, а понимание, что происходящее не есть насланный Тон-Атом мираж, что дневное поведение самого Рудольфа — притворство, злило. Тут было заложено противоречие, чем и вообще был отмечен характер Рудольфа, — он упрямо заталкивал её в прежний образ доверчивой и наивной девочки, и сам же упрекал её за инфантилизм. А она, действительно, таковой и была, отмеченной, как и он, противоречивостью, только иначе выраженной.

Мир вокруг даже днём стал терять привычные очертания, делаясь зыбким и размытым. Она пригласила мастера из управления бытовым хозяйством и попросила поменять замок, заменив и код, нарочно его раскурочив. Но это ничего не изменило. Он продолжал появляться глубокой ночью и часто под утро, когда она уже спала. Перед уходом же он всегда её усыплял, и этот момент она не умела контролировать, и тоже не понимала, зачем он так делает? Она стала оставлять включённым светильник в форме бабочки из цветного стекла. Бабочка парила в зеркальной вставке потолка, осыпая комнату пестрыми бликами. Нэя ждала его.

А он уже не приходил. Не пришёл раз, не пришёл и потом. Выходя из лесопарка на Главную аллею, она стала караулить его машину. Иногда узнаваемая машина проносилась мимо и, вроде бы, издевательски притормаживала, но не остановилась ни разу. Словно женщина, стоящая у дороги, и цветущие деревья, растущие вокруг, друг от друга неотличимы. Но одно из их цветущего множества было определённо несчастным и бросало вопрошающий взгляд несчастных глаз, что происходит? Оказывается, он и не собирался ей ничего предлагать, кроме своих дурацких игр в сон, да и от тех он, похоже, утомился.

«Как же была я права, когда отказала ему в лесу ради его низменного удовлетворения! А потом-то что произошло? Зачем уступала раз за разом? Если бы не это, всё закончилось бы гораздо раньше, а так, растянулись до состояния резинового безобразия все мои переживания о пустом и распутном человеке»! — и она расшвыривала носками туфель комочки свалявшейся пыльной земли на лесной тропинке. Пачкала туфли и усердно мыла потом в мелком и почти иссохшем ручейке, — и такое вот пустяковое занятие, хоть и немного, а отвлекало от рези души, чем-то безжалостно перетянутой, как ядовитый паук перетягивает своей паутинной ниткой легкокрылую бабочку… Но образ был не удачен, слащав, микроскопичен, — человеческая мука в нём не умещалась.