— Может, он притворяется, а сам любит?

— Нет. Не любит. Разве так любят? Говорю же, не замечает, проезжая мимо меня на машине в то время, когда я гуляю возле Главной Аллеи.

— Занят слишком. Пребывает в своих мыслях, по сторонам не смотрит. Нэя, ты понимаешь, у него работа очень сложная, и тебе того не объяснить.

— Да не в работе причина! Вот мой папа в моём детстве… Он настолько много работал, не всегда имел возможность даже по ночам спать, много путешествовал. Он был учёный, военный, но ведь он всегда помнил, что его жена и дети ему родные, и всегда любил нас! А мой прежний муж и вообще отсутствовал порой днями и ночами, он же Управитель огромных территорий был! Уставал до того, что его лицо выглядело порой как обескровленное, под глазами тени, и вовсе не потому, что был возрастным человеком. Отличное здоровье он имел, ум, душевное равновесие и выдержка таковы, что и у молодых редкость из редкостей. Труды, заботы колоссальные, но его отношение ко мне всегда было ровным и любящим. А тут… Причина не в работе, а в самом характере Рудольфа, двойственном. То ревность ненормальная, то безразличие! А тот, кто приходил в мои сны, он… Но это же всего лишь навязанная игра в какие-то сны. Не бывает таких снов! Ему так проще одурачивать меня. Что же мне делать? — и она вопрошала, как маленькая, будучи сама старше Антона.

— Ты любила своего бывшего мужа? — спросил Антон с интересом, совсем не представляя, какой была её замужняя жизнь? Она не походила на женщину с житейский опытом, тем более опытом печальным, раз уж муж куда-то сгинул. Она казалась чистой и прозрачной как росинка, безмятежной как птица, поющая в ветвях. До этого разговора, во всяком случае.

— Конечно же! Как же иначе я жила бы с ним?

— Может, в этом и причина ваших неувязок? В ревности к прошлому? — предположил он.

— Прошлое уже не отменишь, не исправишь. Как бы оно ни сложилось. И по его вине тоже оно реализовалось именно так, а не по-другому. Уж поверь, я не желала тех непоправимых и плохих событий, что и случились когда-то, не содействовала тому, чтобы они произошли… Но теперь-то и он, и я, мы живём в настоящем, в той реальности, которая и сменила ту, прошлую уже реальность. И если я принимаю реальность за сны, то это болезнь, и что будет дальше? Если это только начало, и я потеряю рассудок? И не спросишь никого. Если бы был Тон-Ат. Мой муж, он знал всё. Он лечил похожие расстройства.

— Но ведь тот, кто приходил — он же вылитый Рудольф.

— Ну и что! Как ты не понимаешь… — она вдруг завизжала и затрясла ногой в узкой туфельке, тоже цветастой, как и платье. В ветвях поваленного дерева висела паутина, а на ноге Нэи устроился паук, огромный, размером с добрый грецкий орех. Были даже заметны его злобные упёртые глаза, или лишь показалось так, поскольку чёрный паук мерцал глубинными блестящими вкраплениями, как антрацит. Антон смахнул его рукой, невольно содрогнувшись, зная, что тварь ядовита. Нэя прижалась к Антону, будто он спас её от зверя. Нагнувшись, она рассмотрела в паутине живую крупную бабочку с голубеющими крыльями. Она билась, но путалась ещё больше. Тонкими изящными пальцами, привыкшими к тончайшей работе, она распутала бабочку, но та продолжала неподвижно сидеть в сизой траве и не летела.