– Мои соболезнования, – говорит она.

 Это извинение, но не за то, что она сделала, а за то, к чему это привело. Большего от нее ждать не стоит. И Гвен это тоже понимает.

– Мой отец был плохим человеком, – вздыхает она. – Да и королем тоже, хоть и любим всем двором, который не сдерживал. Я отправилась на Авалон, когда была еще совсем юной: для меня он был сияющим примером, богом, неспособным на ошибки. А потом я вернулась, и мне было сложно принять, сложно снова увидеть его детскими глазами. Но мне почти удалось: я привыкла, еще до того, как здесь появились вы. Потому я и хотела, чтобы вы оставались в Камелоте… чтобы не увидели меня такой.

– Никто из нас не смотрит на тебя свысока из-за твоего происхождения, – говорит Артур. – Пусть ты изменилась, Гвен, но ты – все еще ты. В глубине души.

 Она качает головой.

– Нет. Дело не в этом. Не только в этом. Я думала, что вы возненавидите меня за действия моего отца. И за то, что я его не остановила.

 Гвен поворачивается к Моргане – ее печальные глаза блестят в свете огня, полные непролитых слез. Она не станет плакать даже теперь, в кругу друзей.

– Он был моим отцом, и я любила его, и потому не могу тебя простить, – выдавливает она. – Но я уверена: когда богиня смерти придет собирать долги, она не станет винить тебя за его убийство.

 Ночь становится все темнее, костер догорает, и разговоры наши обретают привычный ритм. Мы говорим об Альбионе и Нимуэ, о других фейри, о Камелоте и о том, чего стоит ждать Гвен. Эта ночь непохожа на те ночи, которые мы проводили на берегах Авалона, смеясь и болтая. Иногда мы тянем слова. Иногда сквозь зубы проскальзывает гнев. На нами висит тень прошлой ночи.

 «Хотел бы я все исправить», – сказал Ланселот.

 Но иные вещи невозможно исправить, нельзя склеить. Иногда остается только искать красоту в сломанном. Как сложить осколки, чтобы из них получилось нечто новое.

36

36

 Мы уезжаем на рассвете, но нам все равно приходится провести ночь у шалотской границы, в лесу. Никому это не по нраву, но выбора у нас нет. Пока остальные обустраивают лагерь, пальцы Морганы дрожат, словно собираются пустить в ход магию: она хочет помочь, и я беру ее за руку, чтобы остановить.

 Гвен стоит по другую от нее сторону – и тоже ничего не может сделать. С палатками она бы вряд ли сумела помочь, но огонь – живой, и у нее получилось бы его призвать. Гвен охотится куда лучше, чем все рыцари, которых отправили в лес. Она бы убила оленя куда более гуманно. И нам это известно – Артуру и Ланселоту тоже. Но мы молчим. Слухи о том, что проделанное Морганой представление было всего лишь иллюзией, уже поползли среди людей – благодаря Гавейну. На самом деле меня совсем не удивляет, с какой готовностью люди, видевшие все своими глазами, поверили в ложь. Им проще считать Моргану бессильной, потому они и не задаются нужными вопросами.