Но еще сильнее пугало то, что никогда раньше Евдокия не встречала такого, как она. Того, кто способен был заглянуть в чужие мысли. Причем хорошо обученного. Царевич был умелее. Было бы страшной глупостью даже попытаться прочесть его. Весь план ее отца пошел насмарку, и приходилось на ходу выдумывать свой. А это Евдокия умела плохо. Отец предпочитал, чтобы она выполняла его приказы, а не думала сама. Но вряд ли это можно было использовать как оправдание для него, а неисполнение приказа обойдется ей слишком дорого, и ошибиться было нельзя. И, кажется, ее молитвы не были напрасны, и боги послали ей спасение. Эту глупую, по уши влюбленную девку. Ей же хуже. Должна была понимать, где он и где она…

Снаружи заскрипел снег. Скоро вернется волк, что живет в этом доме. Отец относился к оборотням презрительно, и еще в детстве Евдокия переняла это отношение. А теперь приходилось жить с этим под одной крышей. Неужели царевич правда мог думать, что здесь ей будет хорошо? Нет, конечно, просто посмеялся над ней. Но все это неважно, а важно то, что все оборотни чуют магию. При нем нельзя будет колдовать. Времени было мало. Евдокия сделала шаг от двери и едва слышно вскрикнула: тело затекло, но она закусила губу и заставила себя пойти вперед, не обращая внимания на боль. Это была не боль. У стены стояли сундуки, переданные с нею в качестве приданного и доставленные в этот дом царевичем. В и без того тесной комнатенке они смотрелись еще одной насмешкой над ней. Она бы отказалась от половины, но было нельзя, и пришлось вцепиться в них мертвой хваткой...

Евдокия открыла один из сундуков, и из-под вороха сотканных и расшитых ею когда-то мужских рубах достала небольшое зеркальце без оправы с острыми краями. Сердце забилось вдвое быстрее, и на мгновение она услышала свист кнута. Зажмурилась. Шрам на спине отозвался застарелой болью. Всего один раз она осмелилась пойти против воли отца, попыталась не дать в обиду того, кто был ей дорог, и он ясно дал понять, чем грозит непослушание. Так Евдокия узнала, что боли она боится сильнее, чем предательства.

Что отца она боится сильнее, чем чего бы то ни было в этой жизни.

Она сжала зеркало в ладони, края впились в кожу. Пусть…

— Евдокия…

Потеплевшее зеркало не отразило лица князя, и она была благодарна за это.

— Здравствуй, отец…

— Почему так долго? Я недоволен, Евдокия.

Холодок пробежал по спине. И вдруг подумалось: зачем же она вообще это делает? Может быть, если бы она рассказала царевичу правду, он бы и впрямь смог спрятать ее надежно? Но разумеется, это был всего лишь самообман. Ее отец был вездесущ, и никто не мог спасти ее от него. Да и правда заключалась в том, что никто не стал бы ссориться с ним ради нее. Это княжна тоже уяснила очень давно.