В отличие от богатых и остроухих, у нас нет воздушных фейри, которые могли бы сушить наше бельё. Не говоря уже о том, что нам… то есть полуросликам, всё ещё запрещено использовать магию. Понимание того, что я всё ещё идентифицирую себя с ними, поражает меня.

— Ты сильно скучаешь по своему району?

Эпонина поглаживает ножку бокала, который она просила наполнить уже такое количество раз, что Таво вылил туда целых три кувшина.

— Если быть совсем честной, то нет. Но я скучаю по здешним людям. Я скучаю по бабушке и маме. Которые меня вырастили, а не тем… другим.

— Конечно.

Она стучит по бокалу чёрным ногтем, накрашенным в цвет её помады.

— Мой бокал-л оп-пять опустел.

Сиб смотрит на меня округлившимися глазами, которые говорят: «Печень этой женщины, должно быть, отлита из металла». А, может быть, её взгляд говорит: «Ты меня простила?»

Когда Таво наполняет бокал Эпонины, взгляд его янтарных глаз останавливается на мне.

— Змеям тоже надо ещё вина?

— Прошу прощения?

— Я заметил, что большая часть твоего вина оказывается за бортом.

— Потому что гондола качается, а я предпочитаю пролить вино в Марелюс, чем себе на колени и испачкать это прекрасное платье. Жизнь в Тарекуори сделала меня более изысканной.

Не в силах сдержаться, Сибилла фыркает.

— Я согласна.

Эпонина убирает с лица чёрные пряди своего парика.

— Диотто, этот гондольер ужасен. Я хочу, чтобы его заменили на обратном пути через канал.

— Это не… — я начинаю жевать губу. — Змеи совсем не облегчают его работу, Маэцца.

— У каждой работы свои трудности.