Последнее письмо брата выбило его из колеи окончательно. Именно тогда, отправив отцу все отчеты, он рванул в Перванс. Уже там до него стало доходить, что жена вовсе и не уродина. Зато сильнее стали мучить мысли о том, что сам то он теперь – далеко не красавец.

А так же появился стыд за полное пренебрежение ее безопасностью.

«Спихнуть ее на руки этой самой Трюффе было довольно непорядочно с моей стороны… Конечно, от матери я не ожидал, но ведь не за мою мать девушка и замуж выходила…»

Встечи с женой он ждал. Ждал и опасался…

За королевским столом Макс волновался просто неприлично и хотя украдкой рассматривал Анну, цельного образа так и не получил. Усвоил только, что она миловидна и свободна в разговоре, чем-то напоминает яркую бабочку, которую так легко спугнуть.

Так Максимилиану казалось до тех пор, пока она не начала декламировать ему в ответ. Это был момент какого то странного озарения, восторга, приятия постороннего, в общем-то, человека в свою душу. Потрясение от того, что не чужие строки и мысли, так тонко подобранные, она вкладывала в свои письма.

Если бы его сейчас спросили, как выглядит его жена – он не смог бы ответить четко. В памяти остались только яркие детали, а образ расплывался и казался переливчатым, как чистой воды бриллиант на солнце.

Он начинал писать и бросал, комкая дорогую бумагу, пытаясь выплеснуть на нее все то, что клубилось сейчас в душе. Все свои смутные мысли и ощущения, все разом. Снова рвал лист, опасаясь спугнуть бабочку, опасаясь, что не она поймет, что напугает ее сумбуром и хаосом эмоций…

И только к моменту, когда в окне забрезжили первые розовые отблески встающего солнца, усталость взяла свое. Мысли чуть успокоились и строки легли на бумагу точно и ровно, выражая почти то, что хотел сказать Макс:

Не чувства кружат голову мою, И не туман похмельного угара, А то, что очень долго на краю Стою, и целый мир со мной на пару.