Он шумно выдохнул, пытаясь успокоиться.

– Внизу готовят пир, и, если судить по крикам, которые я слышал, Осковко уже пьян.

– Мы бы и сами узнали об этом, Дом, – поддразнила Корэйн.

Продолжая держать одну руку у лица так, чтобы не видеть Сорасу, Дом скривился.

– Я лишь хотел сказать, что принц и его люди ведут себя крайне некрасиво. Я постою за дверью и подожду, когда вы обе будете готовы присоединиться к ним в большом зале.

Сораса пошевелилась и села.

– Почему ты думаешь, что я не могу защитить себя или Корэйн? – спросила она, теперь вода опустилась чуть ниже, скрывая меньше тела.

Корэйн опасалась, что сердце Дома не способно выдержать такой поворот.

Все еще отказываясь смотреть в сторону амхара, бессмертный попытался объясниться, но безуспешно. Из его рта выходили лишь какие-то отрывочные фразы и обрывки слов, не имеющие особого смысла.

– Ладно, я пойду, – наконец произнес он и ушел, развернувшись на каблуках.

Затем снова распахнул дверь, едва не сорвав ее с петель. Все еще продолжая держать одну руку у лица, он бросился прочь, и его массивное тело так резко врезалось в косяк, что задрожали стены. Дверь захлопнулась с такой силой, что дерево чудом не раскололось.

Корэйн лукаво улыбнулась Сорасе.

– Не думаю, что он раньше видел обнаженную женщину. – Вода брызнула на каменную плиту камина, когда ухмыляющаяся Сораса поднялась из ванны.

– Нет, определенно видел.

Корэйн удивленно спросила:

– Откуда ты знаешь?

– Он точно знал, куда смотреть, – спокойно ответила она, вытираясь несколькими быстрыми движениями. Затем надела нижнюю рубашку и отжала волосы, глядя на разложенное платье. Ухмылка исчезла, и теперь Сораса угрюмо взирала на наряд. – Трекийская мода просто отвратительна.

Платье цвета древесного угля было оторочено черной и золотой нитью, образующей узор из крошечных цветов. У него были длинные рукава и шнуровка на шее, которую Сораса затянула, чтобы платье лучше облегало ее фигуру. Как и у платья Корэйн, вырез опускался ниже ключиц, демонстрируя больше татуировок амхара. Если Сораса и не желала обнажать бронзовую, покрытую черными чернилами кожу, она этого не показывала. Амхара быстро заплела мокрые волосы в косу и закрутила ее узлом у основания шеи. После снова нанесла сурьму, нарисовав на веках тонкие, дерзкие линии. Из-за этого ее медные глаза стали сверкать ярче любого огня.

Она производила ошеломляющее впечатление: красивая айбалийка со смуглой кожей и черными волосами, одетая в трекийский наряд. Сораса будто светилась, а ее лицо с высокими скулами и полными губами казалось таким же благородным, как у дам на картинах.