Я сминаю эти письма в большой ком и протягиваю слуге.

– Сожги это, – велю ему.

Он берет их так, словно я передаю ему горящие угли.

– Это государственные тайны? – спрашивает он со священным ужасом на лице.

– Нет, это греховное тщеславие, – отвечаю я в лучших традициях моей строгой бабушки.

Я лежу в хозяйской спальне, лучшей комнате этого дома, которую для меня торопливо освободили лорд Дакр и его жена. На стенах висят шпалеры с королевскими символами, привезенные из Лондона, и знамя с фамильными знаками над креслом возле очага. Массивные, вырезанные в камне гербы семьи Грейсток, наследницей которой была жена лорда Дакра, тоже во всеуслышание говорили о том, как он гордится родословной своей семьи. Однако, пока я здесь, им придется довольствоваться меньшей комнатой.

На Рождество в мою честь готовят настоящий пир. Никогда еще в этом замке не принимали королевских особ на рождественские праздники, и слуги превзошли себя в приготовлениях. Дакр назначил весьма сообразительного актера ведущим и организатором празднеств, и каждый день нас развлекают музыкальными концертами, песнями, танцами, пьесами и играми, охотами и скачками.

И без того небогатое население близлежащих к замку деревень лишилось запасов провианта, только ради того, чтобы в замке могли устроить праздник. Даже леса были вырублены и разобраны по домам, чтобы на каждой двери был зеленый венок, в каждом очаге по полену и воздух благоухал свежей хвоей. На фоне глубокой тьмы, окутавшей Северную Англию, замок сияет ярким светом. Путешественники издалека видят его, потому что в нем зажжены все камины и все канделябры наполнены дорогими свечами.

Половина дворянских семей Шотландии и весь свет Северной Англии приезжает сюда, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение и отпраздновать начало нового года, который может быть таким многообещающим. Они все сходятся во мнении о том, что Англия должна пойти войной на подчиненную Олбани Шотландию. И тогда все они получат немалые земельные наделы и прочие блага этой земли. Постоянное неспокойное бурление в народе, которое Томас Дакр поддерживал в течение правления двух королей, достигает высшей точки, когда он объявляет каждому своему гостю, что король Англии не потерпит подобного оскорбительного обращения со своей сестрой и что теперь он точно пойдет на вторжение в Шотландию, чтобы отплатить за мои страдания. Ну и просто ради явного удовольствия от кровавого ремесла войны, о чем он, разумеется, не говорит вслух.

Я не встречаюсь с посетителями и никого не принимаю, хоть лорд Дакр и уговаривает позволить ему переделать их большой зал в приемную для меня и на собственных руках перенести меня на высокое кресло, уложенное подушками и украшенное королевскими гербами. Но я не могу подняться с кровати, больная нога отекла так, что теперь сравнялась по размеру со всем моим телом. Я принимаю только тех, кому могу разрешить доступ в свою спальню, но выйти отсюда я не могу ни для кого. Я стала калекой, такой же беспомощной, как те, что просят милостыню возле церквей на праздники.