— Где мы?

— В открытом море. Ты бредила целую неделю. Семь дней мы за тебя боялись. У тебя что-нибудь болит?

— Немножко. Везде. Я была в очень жалком виде, да? — спросила она, внезапно вспомнив слова, произнесенные Корнелем в тюрьме.

Форбен не ответил, только крепче стиснул ее в объятиях. Они долго лежали молча, убаюканные слабой килевой качкой. Море было спокойным, и Мери почувствовала себя умиротворенной. Она переплела свои пальцы с лежавшими у нее на животе пальцами капитана, инстинктивно вернувшись к былому сообщничеству их любовных игр.

— Надо забыть, Мери, — шепнул он, легонько целуя ее в затылок.

— Не хочу ничего забывать. Эмма должна заплатить и за это тоже. Балетти умер, она забрала хрустальный череп и, если не лжет, Энн тоже забрала — держит ее в где-то в Южной Каролине.

— Ты в этом уверена?

— Я смогу это проверить, только если сама туда отправлюсь. Корк меня отвезет.

Форбен помолчал, потом вздохнул:

— Корк убит.

Изумленная Мери резко обернулась к нему.

— Когда он вез тебя сюда, осколок металла пробил ему череп. Мне очень жаль.

Она ничего не ответила. Балетти, Корк. Ею овладела бесконечная печаль. Форбен прижал ее к себе. Она без колебаний спрятала лицо у него на груди, упиваясь океанскими запахами, исходившими от его кожи, поросшей седеющей шерстью.

— Остались только мы с тобой, — сказал он, целуя ее волосы. — Только ты да я, больше никого.

Мери прикусила губу, чтобы не заговорить о Корнеле. Форбен не должен знать. Их соперничество возродится, да еще отягощенное предательством. Форбен, может, и смирился бы с тем, что она покидает его, ради того чтобы найти свою дочь, но ни за что не потерпит, чтобы она бросила его ради Корнеля. Вспомнив, как Корк договаривался встретиться с ним на Пантеллерии, она вздохнула.

— Мы потом еще поговорим обо всем этом, — прошептал Форбен. — А пока отдыхай. Как только ты встанешь на ноги, Никлаус больше ни на шаг от тебя не отойдет.

И он отстранился от нее.

— Ты куда?

— Подышать воздухом. За тобой больше не надо присматривать, Мери, а я не железный.

Ей хотелось бы стереть со своей кожи память о тюремщиках и об Эмме, но для Клода де Форбена было бы лучше, чтобы она не уступала этому искушению. И Мери безропотно позволила ему одеться и уйти. Завтра же она решит, как ей быть, обсудит с сыном свои планы. А пока она хочет есть.