Прошло два часа, а она так ни разу не застонала и не заплакала. Эмма де Мортфонтен, оставшаяся неудовлетворенной, несмотря на то что насладилась сполна, молча оделась и только после этого заговорила.

— Каждый день, — пообещала она, — каждый день я буду возвращаться, приготовив новые игры, но, поскольку тебе теперь этого недостаточно, я верну тебе то, чего я тебя лишила.

Она постучала в дверь, и оба сторожа поспешили войти в камеру.

— Заставьте ее кричать. И подольше, — злобно приказала она.

Эмма прислонилась к закрытой двери, чтобы полюбоваться зрелищем, и Мери быстро поняла, глядя на поведение сторожей, что мадам де Мортфонтен получит то, чего потребовала.

Три дня кряду Эмма возвращалась, унижала ее, повинуясь своим прихотям и своим порокам, отдавала на растерзание тюремщикам, надеясь сломить. Мери не уступила. Она вытерпела все, вытерпела даже то, что было за пределами терпимого, — сознание того, что Эмма победила, — но никогда, ни разу не согласилась ее умолять. Она поняла, что свободы добьется лишь упрямством и мужеством. Эмма не потерпит, чтобы суд лишил ее того, чем она наконец смогла насладиться. Благодаря той самой игре, которую задумала, она попалась в собственную ловушку. Неудовлетворенность постепенно все сильнее завладевала Эммой. Рано или поздно ей придется помочь Мери бежать, чтобы не потерять ее. Инстинкт выживания заставлял Мери Рид подчиняться, не сдаваясь, противопоставляя фантазмам Эммы ту насмешливую улыбку, которую она словно нарисовала на своем лице.

В ночь на четвертый день Мери разбудил грохот пушек. Она была совершенно измучена, истощена, ее постоянно мутило от гнилой воды, которую ее заставляли пить, и не могла двигаться, потому что все тело у нее было разбито и истерзано. Тем не менее, как это ни парадоксально, она чувствовала, что стала сильнее. Казалось, тот крайний упадок, до которого она дошла, сообщал ей еще более яростное желание жить. Она вся была — сплошная боль, но страдать от этого перестала, словно все ее тело приняло этот гнет, чтобы сделать его союзником. Союзником, который приведет Эмму к погибели в ее собственных крайностях. Мери догадывалась об этом, читая в глазах Эммы щемящую тоску, когда та ее покидала. Словно Эмма де Мортфонтен отныне существовала, жила только ради этих часов, проведенных в обществе Мери. Ее месть приобрела новый облик, какого Эмма никогда и заподозрить бы не могла.

Раздался взрыв, пол под пленницей содрогнулся. Дверь камеры открылась, и Мери инстинктивно напряглась. И тотчас расслабилась, расплылась в улыбке, увидев, кто идет к ней с ключами от наручников в руках.