— С чего бы? — огрызнулась Адриана. — Серьезно, разберись в себе и в своих чувствах, пока не поздно. Если еще не поздно, — едко добавила она, потом отодвинула стул и вышла из номера, с грохотом закрыв дверь.

Роман едва услышал звук хлопнувшей двери. В горле встал ком, слова эхом отдавались в голове: «Если еще не поздно, если еще не поздно, если еще…» Каждый раз они звучали все громче и громче, и это все, что он мог слышать.

Воспоминание о целующихся Майе и Оливере поблекло, чтобы тут же смениться картинкой субботнего утра: как она отпрянула, стоило ему потянуться к ней, как повернулась спиной и попросила уйти — вежливо, точно они были чужими людьми, и он значил для нее не больше обыкновенного прохожего.

Сколько бы они ни ссорились в прошлом, Майя всегда пылала эмоциями, но в то утро, в то чертово утро, ее тон был холодным, почти ледяным. Словно ей сразу, в одно мгновение стало на-пле-вать.

Сердце Романа упало. Он осознал, что ей может быть до такой степени все равно, что она даже ненавидеть его не будет. Потому что он непонятно как, при всей этой неразберихе, влюбился в Майю Линдберг.

Парень тяжело сглотнул и облокотился на перила. Осознание факта собственной влюбленности шокировало его настолько, что ему едва хватало сил, чтобы стоять. Он не мог поверить, что ему понадобилось так много времени, чтобы это понять. Все подсказки и знаки были под самым его носом, но Роман был слишком упрям, чтобы признаться себе.

* * *

Я вновь удобно раскинулась на диване в гостевом домике Теваско, засунула руку в ведерко с карамельным попкорном, набрала полную горсть и впихнула в рот, продолжая смотреть «Девочек Гилмор».

Это была единственное, что я делала целый день. Вернувшись из школы, я приняла душ, переоделась и уселась перед телевизором с кучей сладостей, шоколадок, содовой и прочих «расти-попа» гадостей.

Да, знаю. В депрессии я была довольно жалкой.

День рождения близнецов начался просто отлично, а закончился полным провалом. После того, как Роман покинул комнату, я оставалась в постели, пока не пришло время возвращаться в Валеску, заказывала доставку в номер и записывала на салфетках все, что мне не нравилось в Романе.

Но каждый раз, когда я находила недостаток, в противовес ему мозг выдавал достоинство. К примеру, стоило мне обозвать Романа высокомерным, как я вспоминала, каким чутким он был, когда выяснилось, что мой отец изменяет маме. А когда я называла его властным и самовлюбленным, на ум приходило, каким уязвимым он казался в ночь с отключенным электричеством.

Со временем то, что я технически все еще ненавидела — то бишь дерзкие ухмылки и язвительные комментарии, — стали чем-то неотъемлемым, привычным, тем, без чего Роман не был бы Романом.