– Она моя мать?

– Вот ведь недоверчивая девица! Посмотрите на ее личико, миссис Прайер! Чуть больше моей ладони, а сколько в нем серьезности и внимания! Во всяком случае, она произвела тебя на свет. Ты уж отблагодари ее: выздоравливай поскорее, и пусть твои щечки вновь нальются румянцем! Надо же, а ведь какая она была пухленькая! Хоть убей, никак в толк не возьму: и куда все подевалось?

– Если одного желания выздороветь достаточно, то совсем скоро я пойду на поправку. Просто еще утром у меня не было ни сил, ни причин желать выздоровления.

В дверь постучала Фанни и сообщила, что ужин готов.

– Дядя, если можно, велите, чтобы мне принесли что-нибудь к ужину, совсем немного. Это ведь разумнее, чем закатить истерику, не так ли?

– Мудрые слова! Вот увидишь, уж я-то тебя накормлю как следует! Когда женщины ведут себя разумно, а главное, понятно, я спокоен. Но какие-нибудь бессмысленные, чрезмерно утонченные настроения и слишком абстрактные идеи всегда меня обескураживают. Если женщина просит чего-нибудь из еды или одежды – да хоть яйца птицы Рухх и золотой нагрудник Аарона[96] либо кожаный пояс с его чресл и акриды с диким медом, которыми питался Иоанн Креститель, – я по крайней мере могу понять, что ей нужно. Но когда дамочки сами не знают, чего хотят: симпатии, чувств, еще чего-нибудь из этих неопределенных абстракций, – я ничего не могу им дать, я не знаю, что им нужно, у меня этого нет! – Он повернулся к миссис Прайер. – Позвольте предложить вам руку!

Миссис Прайер сказала, что этим вечером ей нужно быть рядом с дочерью, и мистер Хелстоун оставил их. Вскоре он вернулся с тарелкой в руках.

– Это цыпленок, – пояснил он. – А завтра будет куропатка. Поднимите Каролину и закутайте в шаль, – обратился он к миссис Прайер. – Поверьте, уж я-то знаю, как ухаживать за больными! А ты, Каролина, возьми вилку. Ту самую серебряную вилку, которой ты ела, когда впервые попала в мой дом. Мне вдруг пришло в голову, что это удачная мысль, или, как там говорят, нежная забота. Давай, съешь все до крошки!

Каролина старалась изо всех сил. Мистер Хелстоун нахмурился, увидев, как она ослабела, но подумал, что вскоре все наладится. Каролина съела самую малость, нахваливая еду, и благодарно улыбнулась дяде, а тот склонился над ней, поцеловал и произнес сбивающимся хриплым тоном:

– Спокойной ночи, дорогая! Да хранит тебя Господь!

Каролине было так хорошо и спокойно в объятиях матери, что она уснула на ее груди. Правда, ночью она несколько раз просыпалась в лихорадочном бреду, но всякий раз к ней возвращалось такое счастливое и довольное состояние, что она тотчас же успокаивалась и вновь засыпала.