Фаррен, в свою очередь, лишь хмурился, глядя на миссис Прайер: чувствовал, когда к нему относились несправедливо, и был готов дать отпор.

Вечера Каролина целиком посвящала матери, и миссис Прайер их полюбила, поскольку в это время оставалась наедине со своей дочерью и никто, даже тень человека, не стояла между ними. Днем миссис Прайер по привычке держалась чопорно, а порой холодно. Между ней и мистером Хелстоуном установились отношения весьма почтительные, но в то же время официальные. Любая фамильярность задела бы и его, и ее, они оба держались с неукоснительной вежливостью и строго блюли дистанцию, и потому вполне поладили.

С прислугой миссис Прайер обращалась не то чтобы неучтиво, но слишком сдержанно, холодно и недоверчиво. Вероятно, виной была робость, а не гордость, и миссис Прайер вовсе не хотела казаться высокомерной, но как и следовало ожидать, Фанни и Элиза не смогли в этом разобраться, а потому не любили ее. Миссис Прайер это чувствовала и сердилась на себя из-за того, что ничего не может с этим поделать, однако по-прежнему держалась замкнуто и отрешенно.

Только в присутствии Каролины она расцветала. Беспомощность дочери, ее нежная любовь согревали ей душу, она сразу веселела, становилась мягче и уступчивее, а холодность и суровость исчезали. Каролина не говорила ей о любви, да слова бы и не тронули миссис Прайер, она сочла бы их признаком неискренности, но дочь склонялась перед ней так просто и искренне, признавая ее превосходство, так доверчиво и безбоязненно вверяла себя ее заботам, что сердце матери таяло.

Ей нравилось слышать, как дочь просит: «Сделай это, мама», «Пожалуйста, принеси мне то, мама», «Почитай мне, мама», «Спой что-нибудь, мама».

Никто на свете – ни одно живое существо! – не нуждалось до такой степени в ее услугах и помощи. Другие люди всегда обращались с ней более или менее сдержанно и сухо, впрочем, как и она с ними; они ясно давали понять, что видят ее недостатки и злятся на нее. У Каролины же подобной ранящей проницательности и укоризненной чувствительности было не больше, чем у грудного младенца.

И все же Каролина тоже замечала недостатки. Она не обращала внимания на врожденные и потому неисправимые изъяны, но не желала закрывать глаза на то, что еще можно было исправить. Порой она бесхитростно делала матери замечания, и та, вместо того чтобы рассердиться, радовалась: ведь если дочь осмеливается ее критиковать, значит, привыкла к ней!

– Мама, я решила, что ты больше не будешь носить это старое платье. Оно давно вышло из моды: юбка чересчур прямая. Днем надевай то черное, шелковое: оно тебе очень идет! А воскресное платье мы сошьем тебе из черного атласа, настоящего атласа, а не из сатинета или какой-нибудь подделки. И, мама, когда у тебя будет новое платье, пожалуйста, носи его!