У него не было слов. Мирон сдавленно сглотнул, зло сузил глаза и выпрямился, запечатывая то нестерпимое чувство, что начало биться в виски острой болью и разносить по венам тяжёлую вязкую смолу, отравляя самое светлое, что он испытывал к этой женщине.

– Зачем ты так?– разочарованно выдохнул он.– Чего тебе не хватает?!

– Мирон, незачем это выяснять – между нами ничего нет и не будет! Это был просто секс…

– Просто секс?! Брось, мы даже не начали!– не сдержался и повысил голос он.– И сколько ты будешь избегать отношений?!

– Вот только давай мы не будем друг друга учить, как кому жить! Просто уходи и не возвращайся!– сердито бросила Настя, будто приблудившемуся псу.

– Просто уйти?!– поморщился он от пронзительной боли в груди и склонился над Настей.– Это твоё последнее слово?

– Я не поняла: тебе спать не с кем? Вот уж не поверю,– бесстыдно усмехнулась она, и словно вонзила ещё один кол в живот.

– Действительно, что это я так приуныл?– неимоверным усилием сохранив лицо, процедил Мирон, схватил с пола боксеры и стремительно вышел из спальни.

У порога он нашёл свою одежду, судорожно оделся, сдерживаясь из последних сил, и вылетел из квартиры.

Уже в машине его накрыло мерзкое липкое ощущение подавленности и разочарования в себе. Он ведь знал, с кем связался, она предупреждала его не раз, но не проявил бдительности, открылся ей и уже загорелся планами на будущее… Но! Сам оказался виноват, что доверился, что не мог и представить, как такое возможно, ведь обычно женщины тают и сбрасывают броню под напором таких чувств, а здесь всё вышло наоборот. Мирон чувствовал себя тряпкой, дворняжкой, которую выгнали пинком под зад, и дикую злость, что позволил новой женщине разрушить устоявшийся порядок жизни. Как он допустил это? Что он в ней нашёл? Почему просто не бросил эту затею после первого откровенного разговора с ней? Чем она его взяла, чего не было во всех других?

Вопросы одолевали его до самого дома, куда он попал уже за полночь, потому что несколько раз сворачивал не туда и просто не хотел останавливаться. Казалось, что, пока он едет, – всё это только наваждение, но, если остановится, это станет уже очевидным провалом.

Дом встретил холодной тишиной и снедающим чувством чуждости всего этого и невозможности здесь оставаться. Не включая основной свет, Мирон поднялся в свою комнату, сбросил с себя одежду, которая пахла Настей, ещё раз принял душ, такой горячий, какой только позволял порог чувствительности, оделся и уехал в офис.

Утром его, скрючившегося на диване, застал Подымов. Мирон еле продрал глаза под молчаливым взглядом друга. Поднялся, облокотился на колени и обнял голову ладонями.