Эйра пару раз оборачивалась назад и смиряла замершего на одном месте брюнета какими-то странными, не то грустными, не то взволнованными взглядами.

А Джек никак не мог выбросить из головы эти слова.

Они все крутились там в бесконечном вихре; перемешивались, сплетались между собой в бесконечную путаницу, снова превращались в стройные предложения и каждый раз по-новому звучали внутри юноши. Могли быть пропеты детским нежным голосом, таким протяжным и заунывным, или быть брошенными что есть силы хриплым едким упреком «второго Джека», но и те и другие хлестали по щекам и лишенному всяких эмоций лицу, пытаясь вызвать хоть самую малость гнева. Бредя по хитрому сплетению потерявшихся в общей грязи тропинок, парень вдруг вспомнил про одного знакомого своей матери.

Так ведь часто бывает, когда, переживая какие-то беды или неудачи, мы мысленно обращаемся к тем-самым-друзьям или просто-один-раз-увиденным-нами людям, у которых, кажется, все еще хуже, а ситуация и вовсе безвыходная. Долго смотрим на эти заплывшие лица, посеревшие глаза и начинаем думать, что все не так уж и плохо. Таким человеком был дядя покойной Шарлотты, хотя женщина не воспринимала того как родственника, а обращалась к нему только с легкой озабоченной улыбкой. По негласной традиции каждый месяц в одно из воскресений семья Дауни отправлялась в гости (правда, Джордж перед этим заводил унылый и немного закрученный монолог, который обычно заканчивался словами: «Я не стану общаться с этим сумасшедшим стариком, милая, как бы сильно ты не упрашивала». Миссис Дауни немного обижалась и супилась, но только для виду — она прекрасно знала, что, когда вечером они с сыном вернутся из утомительной поездки, на столе их будет ждать вкусный ужин, а довершит его подаренная мужем в знак извинения коробка шоколадного печенья). И несмотря на то, что старый морщинистый Мейсон (имя которого мальчик так и не смог запомнить) все время согласно кивал головой и солнечно улыбался на каждое оброненное кем-то слово, маленький Джек всегда ощущал себя в этом доме неловко. Словно каждая стена, каждый несчастный предмет в нем был пропитан какой-то своей голубой печалью; она давила, угнетала и подавляла все лучшее и счастливое внутри тебя. Только мама старалась никогда не подавать виду. Она с благодарностью брала предложенную ей сухую конфету с вишневым сиропом, лежащую в своей миске и терпеливо дожидающуюся следующего прихода Дауни; вежливо надкусывала одну штучку, едва касаясь зубами твердой начинки (как будто раз за разом надеялась, что этот неприятный вкус хоть как-то изменится), а после запивала все это хорошим глотком чая, действительно приятного даже на запах. Джек, наоборот, не задумываясь, бросал в рот пару-тройку таких конфет и усердно жевал, стараясь не думать о резиновом шоколаде и не сводя любопытных глаз с чужого лица. Вот только каждый раз, когда гости собирались прощаться и уходить, мужчина вскакивал с места и начинал неестественно суетиться, искал всевозможные предлоги, из-за которых им непременно нужно остаться еще на один часик… И, чуть только захлопывалась за спиной мальчика тяжелая дверь грустного дома, он думал про себя: «Наверное, ему очень одиноко, этому Мэйсону. Уверен, что вечерами он пьет чай и слушает штуку, связанную с пластинками — кажется, мама говорила, что это называется громофон или как-то еще — но я обязательно ее спрошу. Да, точно».