«Наверное, папа ошибается», — решила про себя маленькая Робертсон, ковыряя без особого аппетита кусок запеченной индейки и не своими губами произнося заученные слова молитвы. «Я не уверена, что мама и вправду нас любит так сильно, как он говорит. Это что-то другое, но не любовь точно — или я неправильно понимаю суть самого слова, или это чувство бывает совершенно разным, и тем не менее мама иногда заставляет меня поверить, что все люди ничтожны и корыстны, и не умеют любить никого, кроме себя».

Ты думаешь о смерти, а Бог не любит грешников

После ужина семья помолилась еще раз и расселась напротив елки, замерев в ожидании небольших чудес в ярких бумажных упаковках и картонных коробках. Рэйчел еще тогда почувствовала легкую головную боль, однако Джанетт резко, но довольно ласковым тоном «попросила» ее остаться.

Он любит счастливых, тогда почему ты перестала улыбаться, как прежде?

Когда дело дошло до подарка девочки, и Элиот отодвинул в сторону новую блестящую табакерку из красного дерева, а Хлоя расцепила объятия с огромным плюшевым медведем, которого прижимала к себе, словно хотела по-настоящему раздавить игрушку, Рэйчел снова ощутила это — странную тревогу и поднимающийся вверх по горлу ком, собирающийся превратиться в истошный крик. Она огляделась по сторонам, желая зацепиться за что-нибудь взглядом и не думать о лежащей перед ней обертке, но все казалось чужим и отвратительным: пушистые зеленые лапы словно сгустились и вобрали в себя весь воздух, оставляя только сумеречную пустоту, и вздохнуть было невозможно; запахи с кухни стали мерзкой вонью сгнивших отходов, и прежний намек на тошноту превратился в настоящее ощущение гадости; лица сидящих в кружке родных словно оскалились, и их улыбки выглядели как ужасная насмешка — именно так смотрели друг на друга Вилсоны прежде, чем рассказать Рэй о шоколадном кролике… И вновь перед глазами появились крошечные бусинки дьявола, запертого в облачении сладости и ждущего шанса, чтобы поскорее напасть на ни о чем не подозревающего ребенка.

Рэйчел буркнула что-то вроде: «Простите…», и бросилась прочь, чувствуя, то не справляется с рвущейся наружу волной слез и переваренной еды.

Топот ног по ведущей на второй этаж лестнице едва утих, и следом тут же раздался другой, являющий собой смесь рыданий и сильной рвоты. Прошли долгие две минуты прежде, чем все повскакивали с ног и бросились вслед за бедняжкой, выкрикивая на ходу ее имя и захватывая по пути бумажные полотенца.