Робертсон усмехнулась этой немного странной шутке и запрыгнула в услужливо распахнутую дверь автомобиля, который только подъехал и теперь недовольно урчал, выпуская в воздух молочно-белые клубы пара. Несколько часов назад, когда она все еще сидела на диване в мягкой пижаме и выковыривала ложкой остатки шоколадной пасты из стремительно пустеющей банки, то и подумать не могла бы, что совсем скоро отправится вместе с Тарой и ее семьей в эту самую поездку. Девочка тогда еще нехотя положила трубку телефона после немногословного разговора и задумчиво поглядела на оставленное в стороне лакомство. «Интересно, а что сделал бы Джек на моем месте? Наверное, выбрал бы встречу, но взял с собой лишнюю ложку и совершенно невозмутимо продолжил бы поедание шоколада…»

— Здравствуй, Рэйчел, — весело протянула сонная на вид женщина лет тридцати пяти в нежно-лиловом пуховике и смешной шапочке поверх темных кудрей. — Как чудно, что ты все-таки приняла приглашение! Усаживайся поудобнее, сейчас заедем за Тарой, и двинемся в путь. Не забудь пристегнуть ремень, милая!

Рэй послушно щелкнула металлической застежкой и уставилась в окно, в сотый или тысячный раз рассматривая мрачный пейзаж и собирая в голове разбегающиеся прочь мысли.

«Когда мы с Тарой увиделись в самый первый раз? Она бы расстроилась, узнав случайно, что я этого не помню. Как глупо. И ведь для многих первая встреча — самая важная, к которой всегда мысленно обращаешься и постепенно искажаешь на свой лад, чтобы в итоге получить картинку идеального знакомства. А мне нечего будет вспомнить. Если только не брать в счет всей нашей дружбы, хорошего и плохого — непонятно только, почему все помешались на этом самом первом ощущении? Как будто если меня вдруг угостят сладким мороженым или горсткой молочных орехов, а после громко обзовут на всю улицу, толкнут лицом прямо в грязь или подожгут подол длинного платья, радуясь моим отчаянным крикам, я оставлю последнее без внимания и буду думать только о чужой щедрости и вкусе того ледяного десерта. Если смогу думать, пока еще не до конца догорела одежда, и пламя не облизало кожу».

Но несмотря на все утешения, девочка все же никак не могла вызвать в памяти нужные ей отрывки. Приходили другие, сейчас не представляющие собой особой ценности — всплывали осторожно в мыслях, в то время как перед глазами маячили одни и те же отощавшие деревья и подмороженные фонари, небрежною рукой великана воткнутые в землю и там застрявшие. Рэйчел ясно представляла саму подругу, Тару Кливман, которую она с недавних пор стала называть «Кливленд» и при этом отпускать звонкий шлепок по своей же щеке в знак странного детского уважения. Могла назвать наизусть каждую из девяти крупных родинок на теле девочки или подробно рассказать, какие сэндвичи та больше всего любит есть на завтрак, но все эти беспорядочные картинки не могли в действительности заменить ту, безвозвратно утерянную, но… Рэйчел не сильно это беспокоило.