— Но не будем уделять этому столько внимания — ей и самой известно, какая ОНА замечательная. Но мне с ней чертовски сложно, как бывает всегда с красивыми людьми, когда не можешь к ним подступиться и топчешься рядом в полном неуверенности и разочаровании… И все же я скажу ей. Да, Кэти, я собираюсь признаться во всем этом и в одну прекрасную ночь или утро рассказать о своих чувствах. Быть может мы также сядем за столик уютного кафе, возьмем по молочному коктейлю или латте, и в этих напитках растворится мое признание — мы тогда долго-долго будем сидеть друг напротив друга, не находя слов и наслаждаясь восхитительной тишиной вокруг. Но это все после, потому что… Сейчас ОНА сидит передо мной и, ты не поверишь даже, я ужасно боюсь, что не получу в подарок второго, пусть самого маленького шанса. У меня для нее куплены черничные вафли, но я не знаю, захочет ли она…

— С радостью принять такое угощение? — попыталась съязвить Кэтрин, до полные счастья глаза выдавали ее с головой и портили картину наигранной серьезности. — Думаю, тебе стоит попробовать — говорят, девушки любят уверенность и сладкое, так что не угадать окажется весьма непростой задачей.

Парень смущенно опустил голову, не осознавая до сих пор, что весь разговор, который он долго продумывал бессонными ночами и складывал по кусочкам в надежде получить идеальную картинку, вышел вот так просто и спонтанно. С души словно свалился огромный камень, который прежде мешал ровно дышать и будто бы замедлял своей тяжестью стук сердца — теперь оно колотилось еще сильнее, грозясь разорвать тонкую человеческую оболочку и вырваться прочь, из ставшей вдруг тесной груди. Дауни почувствовал самую настоящую свободу, такую легкую и невесомую, всего лишь слово, приносящее неимоверное облегчение: он словно вырвался из сковывающих его цепей, вынуждающих держаться своего одиночества и отвергать любого, кто окажется на пути в неизвестную темноту; снова вернулся на ту самую развилку, и теперь уверенными шажками направляется к прекрасному маковому полю, где его встречает привычный радостный смех и тепло солнечных лучей; признался в прекрасном чувстве, и оно заполнило тело, расплавило мысли и затуманило голову, как будто бы внутри, в большом чугунном котле, варился и кипел угольно-черный космос, а он все мешал и мешал его не меньших размеров ложкой, иногда подсыпая в тягучую жидкость пару щепоток мерцающих звезд. «Вот, как чувствуют себя свободные от самих же себя люди», — подумал вдруг Джек, в то время как руки сами выудили из-под стола пакет с десертом и протянули девушке одну из вафель. «Они смеются, говорят о том, что ощущают на самом деле и совершают безумные глупости».