— Ты права, но только никому, хорошо? Это все из-за Фреда Стонна, кажется, он сидит на задней парте третьего ряда — давно хотела тебе рассказать, и все никак не решалась. Он упомянул, что будет на этом Балу, и мне показалось…

Но девочка уже ничего не слышала, зная, что за этими словами последует бесконечный поток других; представляла заранее, с каким оживлением Тара будет рассказывать о дне, когда Фред впервые угостит ее чаем или чем-то вроде шоколадной конфеты; о том, как станет умолять выпытать у друзей этого несчастного все, что им известно касательно самой Кливман и многое другое, и останется только согласно кивать, а между тем потеряться внутри себя, в окружении вороха мыслей… и думать о чем-то своем. Забавно, ведь Рэйчел действительно было о чем подумать.

Почему-то не выходила из головы одна сцена — незначительная, но оставшаяся на дне души в виде легкого сероватого осадка, подобно счищенному с ножа пеплу. Глубоко в память девочке врезались глаза мистера Кливмана, когда он покидал свое уютное место у костра и возвращался к терпеливо ожидающей его жене, а затем… обернулся и таким странным грустным взглядом проводил убегающую прочь Тару, что Рэй до сих пор чувствовала щекотку крупных мурашек — настолько печальны были эти темные в отдалении блеска огня глаза. И тогда ей внезапно пришла в голову странная мысль, которая и сейчас не давала ни секунды покоя.

«А что, если бы я вот также ушла от семейного костра, но не на один лишь час, а навсегда, и больше бы никогда не увидела сидящих в кругу людей? Наверное, мама бы громко закричала, услышав о моем намерении, и закатила свой очередной скандал, расплескивая в разные стороны бокал с вином и твердя о моей неблагодарности. Затем схватила бы за руку, чтобы притянуть к себе и как следует выбить из меня такие идеи — но что, если бы ее пальцы ухватили пустоту? Она бы могла заплакать, если бы умела это делать. Расстроилась и погрузилась бы в свою так называемую «депрессию» — приглашала в дом всевозможных друзей и подруг, пытаясь заглушить грусть, готовила бы множество всякой еды без какой-либо нужды, забываясь за рутиной и убивая в себе страшную скуку. Папа… он бы тоже не был в восторге от моего ухода. Наверное, читал бы книги, много молчал и пил кофе. Он всегда пьет кофе вместо привычного сладкого чая, когда чем-то очень сильно расстроен или подавлен — говорит, это помогает успокоить шалящие нервы. Папа стал бы еще умнее, чем прежде, ведь если бы все люди, которые испытывают волнение, гнев или страх, читали — в мире не осталось бы грустных и глупых. А Хлоя… Не думаю, что она особо переживала бы из-за моего исчезновения. Если в один прекрасный день из нашей общей комнаты пропадут все мои вещи, игрушки и комод с кроватью, она станет самым счастливым человеком на свете и тут же обустроит новую территорию на свой лад.