Папа… Ты все знаешь сам. Я уверена в этом также, как и в том, что ты не позволял себе падать духом в самые страшные минуты, когда у твоей жизни распускаются стежки некогда крепких швов — спасибо тебе за это. Обними крепко-крепко маму, потому что она всем сердцем тебя любит, пусть иногда скрывает очевидное, и нуждается в ласковых прикосновениях. Оставь на время работу, пусть даже на небольшой срок (к примеру, неделя спокойного отдыха), и оглядись вокруг себя. Посмотри, сколько всего существует вне твоего старого рабочего стола, какие возможности открываются из-за кипы сложенных в стопку бумаг… Отправься в путешествие, ведь ты так давно твердил о спелых фруктах и прекрасных шотландских замках; продай ту ненавистную тебе печатную машинку (которая, по маминым словам, лежит в кладовой уже пять лет) какой-нибудь нуждающейся в ней старушке и улыбнись расплывшемуся в благодарности морщинистому лицу. Сделай для меня шоколадный торт, и поделись им со всеми, кого считаешь достойными лучшего кусочка. Я знаю, что прочитав эти строки в одиночку, окруженный пугающе глухой тишиной, ты не сдержишься и разразишься сухими рыданиями — прошу, не плачь, а лучше начни готовить тесто для лакомства.

*** Хлоя ***

Знаешь, мне всегда казалось, что мы с тобой никогда не сможем понять друг друга так, как это делают все сестры. Только сейчас мне стало ясно, что эти обнимающие друг друга в предрассветный час девочки, похожие как две капли воды, либо сумасшедшие, любо мастерски притворяются, чего мы делать точно не станем. Наверное, ты не удивишься совсем, если я признаюсь в простой истине — мне нечего сказать тебе, Хлоя Робретсон. Ты и без того все обо мне знаешь. Читала мысли по одному только взгляду, размышляла о том, что мне может показаться еще неясным в самой себе, и отвечала своими медовыми глазами, а мне не хотелось отрываться от их тягучей сладости.

Просто знай, что в случившемся нет твоей вины. Ты была единственным человеком на этой огромной планете, который действительно мог меня понять и видел насквозь, даже самую тонкую косточку какого-нибудь позвонка, и я бы рада довериться тебе полностью, но как видишь… Мне стало страшно. Я подумала вдруг, что ты идеальна во всем, а мне далеко еще до этой воображаемой отметки, и ты рассмеешься или только грозно осудишь — не знаю даже, вот только я потеряла саму себя, пытаясь стать подражанием чего-то высшего и прекрасного. Невозможно дарить улыбку каждому, кто ее от тебя требует, Хлоя — пожалуй, это именно то, что человек понимает слишком поздно и стремится всем как можно скорее рассказать. Думаешь, те великие мыслители и философы, лица которых мы перечеркиваем карандашами в школьных учебниках, и вправду сказали заключенные в витиеватые рамки слова со спокойными выражениями? Пожалуй, если я представлю, что какой-нибудь бородатый мужчина в полурваной простыне произнес монолог о любви или ценности чувств, держа в одной руке бокал с ядом, а другой прижимая к сердцу свои письменные труды (которые вынуждены будут погибнуть так же величественно и громко, как он сам) — это окажется больше похоже на жестокую правду.