Отшельник лишь молча смотрел на него в ответ. Взгляд его был полон сострадания, и это злило Гордеева. «Мне жаль, что так получилось, но ты здесь навсегда, — словно говорил этот взгляд. И добавлял: — Будь мужчиной, прими свою долю»

И между склонами то и дело металось эхо:

— Нет, нет, нет! Я выберусь, сука, я выберусь!..

Силы возвращались так медленно, что однажды отшельник приволок в лачугу освежёванную тушу овцы. И вроде бы всё верно: истощённому, высохшему Гордееву прежде всего требовалось нормальное, сытное питание… Но ведь эти овцы — залог выживания в будущем! Как ни крути, но близилась зима, а никаких способов подать в мир весть о себе как не было, так и нет. Да что там — над ними даже далёкие, высокие самолёты летали, не то, что там поисковые отряды.

…Учился ходить с самодельным костылём. Срывался, бесновался, разбивал в кровь кулаки, колошматя камни, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. Или наоборот, часами смотрел в одну точку, малодушно представляя, как свободно летит вниз с отвесного склона… Но потом снова брал костыль, и упрямо продолжал воевать с каменистыми тропами.

Первой победой стало отремонтировать крышу и стены прилепившейся к горному склону лачуги, законопатить овечьей шерстью щели, укрепить камнями. Следующей — поймать в ловушку дикого горного козла. Его жир перетопили, мясо пересыпали солью. Запасы на зиму.

— Чем ты очаг-то топишь? — спросил Гордеев однажды, и отшельник пояснил, что обычно ходил по горам там, внизу у долины, собирал на зиму хворост и дрова. Но теперь всё. Все их горы отныне — это плато с низкорослыми, кривыми деревцами, которых если и хватит, то с огромной натяжкой и максимум на одну зиму.

А потом?

…Изучал зарисовки горца, пытал, как мог, что там было дальше, каким был путь? Куда вёл? Насколько долгий? Насколько трудный? Понимал, какое это безумие — вернуться обратно в гору, чтобы снова плутать и, возможно, так и остаться там навсегда, но с каждым днём решимость лишь росла.

А потом отшельник вдруг слёг с непонятной немощью, и теперь уже Гордеев выхаживал его. Невзирая на отговоры, зарезал ещё одну овцу, откармливал своего иссохшего, резко обессилевшего спасителя наваристым, жирным кулешом. Укутывая во все одеяла сразу, теперь уже он выволакивал его на носилках из лачуги на улицу — смотреть на небо, дышать морозным, свежим воздухом. Сидел с ним, глухонемым, рядом, и рассказывал, рассказывал… О детдомовском детстве, о друге Олежке, о его предательстве, втором в недолгой жизни после предательства той, что родила и выбросила в мусорный бак, но первом по шкале личной боли. О Дальнем и Ближнем Востоке. О далёкой жаркой Африке и заснеженной Сибирской тайге. О том, сколько видел крови, сколько пролил сам. О цене, которую имеет каждое решение, и о решениях, которые порой приходится принимать невзирая на цену.