— Давно ты здесь, отец?

Вместо ответа горец указал на искорёженную, посиневшую стопу Гордеева и, скрестив руки у груди, сокрушённо качнул головой. Гордеев с трудом сел и впервые за долгое время сам долго и внимательно осмотрел раны. И хорошего там было… ничего. Вздохнул. Дело грозило гангреной, но это такие мелочи по сравнению с перспективой сгинуть в чёртовой скале, так и не доведя Дело до конца!

— Выход отсюда есть, не знаешь?

Горец молчал.

— Понимаешь меня? Ты, — указал на него пальцем Гордеев, — меня, — на себя, — понимаешь? — покрутил пальцем у рта.

Тот в ответ скрестил пальцы у губ, мотнул головой, потом указал на уши. Так и выяснилось, что он не то, чтобы не понимает… просто глухонемой. Вот и приехали. На этом расспросы можно было заканчивать, однако горец сам ткнул пальцем в потолок, на пальцах же показал «шестнадцать», пальцами же «пошагал» по воображаемой дорожке…

Потом долго «молчали», думая каждый о своём. Откровенно говоря, горец этот, невесть зачем забравшийся в гору и ставший в ней точно таким же заложником, мало походил на спасение. Но всё же он был чудом — мало того, что живая душа, так ещё и явно имеющая какой-то опыт хождения по пещерам. Поэтому Гордеев, щедро выругавшись, сцепил зубы и встал. Продышался от звёзд перед глазами, мотнул головой:

— Не хер сидеть. Идём! Сколько получится, столько получится.

Горец стойко и привычно тащил на плечах свои мешки, Гордеев, опираясь на посох, ковылял следом, неожиданно забавляясь мыслью: даже хорошо, что дед глухой — не слышит его мата и завывающих стонов за спиной.

Иногда останавливались, и горец, чем несказанно удивил Гордеева, доставал из-за пазухи замызганную тетрадь и, подрисовывая какую-то мудрёную схему, обозначал на ней пройдённые повороты. У самых крупных развилок оставляли приметку — придавленную камушком бумажку с номером со схемы. Иногда натыкались на свои же метки, часто заходили в тупики, но упрямо возвращались и шли дальше, снова и снова правя схему и пробуя новые пути.

В одном из проходов наткнулись на тонкий, скупо стекающий по скале ручеёк и, потратив уйму времени, может, даже, пару-тройку суток, всё-таки набрали воды в давно уже опустевшую флягу из-под айрана. И пошли дальше.

Это был бесконечный, за гранью человеческих сил путь. Гордеева давно уже то знобило, то опаляло лихорадкой, но он лишь рычал и не сдавался. Счёт времени был давно потерян, реальность неразрывно смешалась с полубредом, то изводя голосами, то окуная в страшные моменты прошлого, и казалось уже, что это душное подземелье и есть реальность, а всё остальное — лишь несбыточные детские мечты о свободе. Может поэтому он и не заметил, как в какой-то момент горец вдруг оживился, и даже перестал составлять карту тоннелей, словно теперь точно знал куда идти. Не заметил Гордеев и явно посвежевший воздух. А когда в узкой щели над головой неожиданно проглянули искристые, словно жёлтые африканские бриллианты звёзды, безумно рассмеялся, воздевая к ним руки: