И он завозился, пытаясь то ли встать, то ли отползти. Он… Он — кто? Кто он?..

Человек с орлиным носом удовлетворённо кивнул, зашёл сзади, и Он вдруг куда-то поехал…

— Стой! Стой… — слова сорвались с губ сами, голос прозвучал непривычно глухо и слабо, словно чужой. А рука, которую хотелось решительно вскинуть до самого неба, лишь едва приподнялась над грудью и тут же бессильно упала. — Дай ещё подышать…

Память возвращалась рывками. Сегодня Он ещё даже не помнил себя: ни имени, ни где находится и как здесь очутился — вообще ничего. Просто смотрел то на скудное, чадящее пламя в очаге, то на свою уродливо беспомощную ногу без стопы и силился хотя бы просто понять, что всё это значит. А уже через день-другой, впав в бешенство, крушил убогую лачугу, отказываясь принимать данность: он, спецагент Гордеев, просравший не только ногу, но и Дело.

А ещё время спустя сидел сутками напролёт, глядя в одну точку, утопая в такой бездне отчаяния, по сравнению с которой всё остальное было лишь детским лепетом: да, они с горцем выбрались из горы… но так и остались её заложниками.

Глухонемой оказался скорее отшельником, чем пастухом, во всяком случае три его тощие овцы и баран не тянули на стадо. А крайне аскетичный быт, мизерное питание и неустанные молитвы старика только подтверждали догадку. Все его припасы: крупа, соль и сухари, были явно принесены сюда из долины, куда отшельник — такие выводы сделал Гордеев, досконально изучив всё, что только можно было изучить, изредка носил на продажу солёный овечий сыр собственного производства. И, видимо, как раз в одну из таких «ходок» он и попал под обвал.

Гордеев изучил записи, которые отшельник делал во время их плутаний по пещерам: все возможные ходы прерывались в определённой точке.

— Что там? — пытал он горца знаками. — Ниже что?

А тот в ответ лишь мотал головой и скрещивал руки у груди. И Гордеев понял — там, ниже, проход завалило. Выхода в люди просто не осталось, или остался, но такой, о котором не знает вообще никто, даже отшельник. А здесь, на каменистом плато почти у самой вершины, с одной стороны был обледенелый перевал, а с другой — отвесный обрыв, по которому скакали лишь горные козлы.

По обледенелому перевалу пройти невозможно — во всяком случае без снаряжения и на одной ноге. По поводу периодически сыплющего с неба снежка Гордеев тоже не понимал — то ли он провалялся в коме, лихорадке или амнезии всю весну и лето, то ли это здешний горный климат такой, с ранним снегом и холодами?

— Как ты умудрился это сделать? — осматривая культю на уровне голеностопного сустава, пытал он отшельника. Работа была выполнена грубо, рана заживала трудно и общее состояние осложнялось дикими фантомными болями, но это скорее из-за отсутствия нормальных условий и инструментов. Сам же шов и метод ампутации выдавали профессиональный подход. Так же профессионально, хотя и грубо, выглядел и шов на бедре, откуда горец извлёк-таки засевшую пулю. Ну а то, что Гордеев вообще выжил, само по себе исключало случайность. Либо было настоящим чудом. — Кто ты, мать твою, такой?