Усевшись на заднее сиденье, долго и пристально разглядывала Гордеева.

— Разденься до пояса и сними протез. Хочу видеть твою убогость как есть.

— Иди к чёрту.

Психичка, ухватив его за химо, приблизилась лицом к лицу:

— Я вытравлю из тебя эту спесь. Вырежу лезвием, а если будет нужно, то и выжгу огнём. Ты станешь шёлковым и послушным, как кролик. Кролик, который много-много-много трахает… — И, расхохотавшись, вернулась в свой угол.

Уметь абстрагироваться — это часть работы. Один из самых сложных навыков, подразумевающий полное отречение от себя самого. Забвение своих чувств, желаний, а иногда и гордости. Меньшее ради большего — так его учили, этому он был привержен половину своей грёбанной жизни и вполне привык. Но сейчас…

Нутро раздирало. Нет, дело не в том, что пришлось сношать суку, на которую в жизни бы никогда добровольно не полез, и даже не в том, что прекрасно себе кончал, в какой-то момент ожидаемо проваливаясь в точку невозврата, за которой уже проще разрядиться, чтобы скорее прийти в себя, чем сопротивляться естеству, теряя концентрацию внимания на главном. Просто на этот раз меньшим опять оказалось то единственно огромное, что было у него самого. Что гораздо больше принципов и собственной жизни — наивный обет, скрепляющий волю и разум, и дающий надежду на личное чудо.

Что ж, это была глупая попытка обмануть судьбу, и он прекрасно это понимал. На деле же, ставки давно стали такими огромными, что даже сама мысль о том, что бы поступить иначе, отказав психичке в близости — уже преступление.

Но душа всё равно тихо кровила от того, что не справился со своим маленьким личным обетом.

Около полуночи приехали в гостиницу, и психичка, взяв им отдельные номера, тут же поволокла Гордеева в бар за углом. Оба пили без меры, но каждый по своему поводу: она обмывала удачное «приобретение», он — пытался забыться. Потом она куда-то позвонила, приехали какие-то девицы, и, для начала шумно оценив приобретение, они стали тусить по-своему — на танцполе. А Гордеев продолжал бухать у бара.

Краски сгущались, веселье разгоралось. Около двух ночи ему пришлось тащить гашёную психичку в номер. Там, скинув её на кровать, он обшарил всё, что только мог, но ноутбук не нашёл.

Вернулся в бар, залился ещё. Вскоре музыка стала тише, народ начал потихоньку расходиться, и у стойки остались лишь спящие и самые отчаянные.

— Ну и хрен ли ты на меня смотришь, рыло пиндосское? — на чистом, хотя и заплетающемся русском, возмутился вдруг кто-то. — Ты думаешь, я не заплачу? Думаешь, денег у меня нет, да?