Прижимая тело Николь к себе, невероятный покой протекал и будоражил сладкими импульсами каждую мышцу в организме. Её дыхание щекотало ключицы. И сердце не могло успокоиться, пока гладил девичье предплечье, так трепетно, боясь сделать больно. Николь уложила ладонь на его талию, мерно дыша в объятьях. Можно ощущать её тепло, ощущать её аромат тела. Ни духов, ни гелей для душа и шампуня, а её собственный родной для него. Самое важное — уметь уловить и ценить моменты. Запоминать, чтобы именно они, в самые гнетённые моменты вытесняли всю боль. Вот оно — хорошо. Вот оно — умиротворение. Вот в чём желание ещё быть и быть рядом с ней.
— Прости меня, — именно сейчас жгучее желание проявившейся необходимости сказать ей это.
Немного выбравшись из объятий, буквально чтобы была возможность взглянуть на него, Николь вопросительно посмотрела:
— Не знаю, есть ли смысл спрашивать, за что.
— Я столько боли тебе принёс.
Она умолкла, задумалась, опуская глаза на его ключицы, и даже огладила их пальчиками. Прости — сложное слово и при этом ценное. Как-то завелось, что проще уколоть, ударить, оскорбить словом намного проще, чем произнести лечебное, заветное и облегчающее. И Тёрнер всегда считала, что только сильный духом человек сможет произнести его без запинки, откровенно и искренне. Она в объятьях одного из них. Да, он делал больно. Очень больно, так что до сих пор свербит где-то под сердцем, до конца не отходя. Но он прикладывает все силы. О чём это говорит? Да обо всём. А что же она? Способна лиона? Хватит ли духу? Но разве Нэйтен того не достоин? Даже больше, чем она. Немного собравшись с духом, она выдыхает: