— Я… не могу так, — прошептала она. — Правда, не могу. Оставить его на совершенно чужого, постороннего человека… он же с ума сойдет от тоски. Соня вряд ли будет часто его навещать.

Макар стиснул зубы, стараясь не сорваться на грубость.

— Ты думаешь об отце, — наконец медленно выговорил он после паузы, — о его комфорте и удобстве. Думаешь о Соне, о том, чтобы ее ничего не беспокоило и не тревожило. Скажи, ты… когда-нибудь думаешь о себе самой? О том, чего хочешь ты? А обо мне ты думаешь, в конце концов?!

Она обхватила себя за плечи и поежилась, сразу став какой-то маленькой, трогательной, беззащитной. У Макара защемило в груди.

— О тебе… — медленно повторила она. — До вчерашнего вечера я даже не подозревала, что когда-нибудь снова увижу тебя. Все так… резко случилось, я до сих пор в шоке. Как будто это не со мной происходит. Или со мной, но не наяву. Вот сейчас проснусь — и все кончится…

— Ты любишь меня хоть немножко? — спросил он дрогнувшим голосом.

Динка широко распахнула глаза.

— Я никого и никогда не любила так, как тебя, — выдохнула она. — Но только это все равно ничего не меняет, понимаешь? Новогодние праздники закончатся, наступят будни, ты уедешь в свою московскую жизнь, а я останусь в своей…

— И ты вот так запросто отпустишь меня и останешься? — он все еще не мог поверить в ее слова.

— А кто сказал, что это будет для меня просто? — она издала сдавленный горький смешок. — Но только я все равно не смогу по-другому, Макар. Никак не смогу. Прости.

* * *

Чтобы не портить праздник, Макар предпочел пока замять тему, отложив окончательное решение на потом — несмотря на то, что у него внутри все буквально клокотало от возмущения. Не на Динку, нет… хотя и на нее тоже, чего лукавить. Иногда реально хотелось наорать на нее, встряхнуть хорошенько, чтобы она вынырнула из своего летаргического сна. Но больше всего он злился на паразитирующих на ней родных. Почти ненавидел их! Именно они — прямо или косвенно — все эти годы убеждали ее в том, что она не имеет права претендовать на что-то большее.

Не удержавшись, Макар все-таки сказал ей об этом.

— Знаешь, почему ты думаешь о ком угодно, только не о самой себе? Потому что ты себя не любишь. Не считаешь, что заслуживаешь счастья. Тебе так долго и настойчиво внушали, что ты недостойна, что ты и сама в это поверила.

Динка отвела взгляд, но он заметил, что его слова больно ее кольнули.

— Тебе не мешало бы поучиться у сестры здоровому эгоизму, — посоветовал Макар. — Чтобы мечтать хоть о чем-то для себя, а не для других.

— Знаешь, я иногда восхищаюсь тобой, а иногда завидую, — сказала Динка негромко.