А если ничего не совершать, не бежать, не преодолевать, то любовь пройдет, потому что превратится в существительное, то есть, в слова.

А слова так легко потерять и забыть!

Я постучала в дверь номера Платона. Он немедленно распахнул ее, словно ждал меня у двери все это время. Он окинул меня удивленным взглядом и застыл, слегка приоткрыв рот. Я засмеялась, взяла его за руку, потянула за собой, толкнула на кровать. Он присел на краешек. Я сбросила шубу на пол. Платон восхищенно выдохнул. Я оседлала его и поцеловала.

— Это не ты, — прошептал он. — Это какая-то опасная хищница!

— Это не я, это женщина с твоей картины. Серебряная Адель. Ее платье расшито глазами богов и чудовищ. Значит, она их убила и захватила части их тел, как трофеи. И ты тоже мой трофей, — я потянула за ремень на его брюках.

Платон

Нет, ей не стать хищницей. Даже если очень хочется. Шуба на обнажённом теле, чулки и алая помада — она хотела стать другой. Она хотела стать свободной. Но он, как художник, знал: нельзя на старый холст нанести новый слой краски. Потому что похороненная внизу картина все равно проступит. И испортит новый шедевр.

Потекут краски, размоются грязными пятнами, исчезнет контур. И вместо шедевра останется мазня. Нужна реконструкция. Полное обновление. Нужно аккуратно и бережно слой за слоем снимать прошлое и рисовать будущее.

Надя была блистательна в своём желании стать гордой львицей. Восхитительна и… смешна. В ней не было этой хищной натуры. И за это он любил ее. За то, что она не была похожа ни на кого другого. Любил за беззащитность и слабость. За несовременность и непрактичность. Он подхватил ее под попу, поднял и усадил на кровать.

— Я сама, — возразила она.

— Конечно, сама. Кто же спорит? — он осторожно вытер ее алую помаду, нежно касаясь пальцами губ.

Стащил с нее чулки, пояс, красивый лифчик, который вообще ей не шел — всё это наносное, гламурное, подсмотренное в кино и в женских журналах. Вся эта фальшивая красота, которая блестела, как золото, но, если к нему притронуться, это золото оборачивается конфетным фантиком, который прилип к мокрому асфальту. Надя оделась, как смелая ведьма. Но только он знал, что феям никогда не постичь черную магию.

Она осталась без своей брони и немедленно закрылась руками. Он медленно отнял ее руки от груди и положил на кровать. Сантиметр за сантиметром он целовал ее тело и воссоздавал женщину из сгоревшего Феникса. Он целовал ее тонкие руки, хрупкую шею. Он вдыхал биение тонкой жилки на виске. Слой за слоем он снимал с нее прошлые обиды, боль, предательство, одиночество, страх, недоверие.