И когда последний слой был снят, последний барьер пройден, она вскрикнула, освобождаясь, и он замер в ней, боясь шевельнуться. Он увидел ее настоящую: маленькую, слабую, дрожащую от пронзительного ветра, который разметал ее жизнь, разорвал на две части: до предательства мужа и после. Она смотрела на него снизу вверх и мечтала о любви вечной, нескончаемой. Это и была ее главная тайна: волшебным образом любовь все еще жила внутри феи, разучившейся колдовать и летать.

За окном послышался тихий шорох. Платон обернулся. В Венеции пошел снег. В мокрой, утонувшей в своих бедах Венеции впервые за много лет шел белый, пушистый и чистый снег. Потому что Венеция ведь тоже женщина. И она тоже фея. Уставшая, промокшая и очень несчастная фея. И Венеция белым снегом благодарила его сейчас за то, что сегодня он, Платон, вернул волшебство такой же уставшей фее.

Платон поднял Надю на руки, отнес к окну и поставил лицом к городу. Обнаженная серебряная фея стояла у большого окна и смотрела на белоснежную волшебницу Венецию. А Венеция смотрела, как мужчина своей любовью возвращает к жизни ее сестру, которая едва не утонула в темной воде предательства и боли.

Надя тихо вздохнула, подчиняясь ритму художника, который заново рисовал ее жизнь внутри ее тела, внутри ее сердца. А Венеция улыбалась. И белым чистым снегом засыпала окна гостиницы, мосты, дворцы и арки, рисуя свою вторую жизнь поверх темных росчерков каналов. Тщательно выписывая снежным каллиграфическим почерком на старых камнях:

— Аlleluia dell'amore! Аллилуйя дель аморе! Аллилуйя любви!

Надя

Два года спустя. Моя поцоватая мишпуха

— Это какой-то антисемитский океан! Я в него иду, а он убегает! — с возмущением заорала Соломоновна.

— Джаконда моя, он никогда не видел такой красоты! Ему страшно. Он еще девственник, — объяснил Мамикон, целуя плечи Виолы, украшенные бретельками красного купальника.

— И шо мне в нем искупать, шобы он стал мущинкой?

— Я его сейчас для тебя передвину сюда поближе, звезда моя! — Мамикон заботливо поправил купальник Соломоновны, который грозил разорваться из-за непривычной ему тяжести верхней части. — А ты чего уставился, сволочь? — возмутился он.

— Кто это там любуется красотой вашей супруги, Мамикон? — я сняла черные очки и вгляделась в бирюзовую водную гладь.

— Какой-то дельфин или тунец — маму его я жарил в машинном масле! — Мамикон возмущенно рубанул ладонью воздух. — Сидит, скотина, под водой и пялится. Выйди, как человек, по-братски получи в морду и плыви себе дальше.