— Ох, Габриэль, — волна мрачных мыслей растворилась, взор сфокусировался на удивленной женщине. — Прости, что разбудила.

— Нет, мне не спалось, — я взглянул на камин, где стояли мои детские фото, на которых мы еще счастливы.

— К чайкам надо привыкнуть, — губы Арин тронула слабая улыбка.

«К чайкам, возможно, но не к кошмарам, когда просыпаешься от удушья», — посетила невеселая мысль.

— Почему не спишь? — я скрестил руки и обратил внимание на маму.

— Муза приходит ранним утром, иногда поздней ночью, у нее свой режим, — она тихо засмеялась, чуть наклонив голову.

— Не играл уже тринадцать лет.

Зачем я это сказал? Улыбка исчезла с губ Арин, в глазах появилась печаль и вина. Посмотрел в окно на ярко-зеленый газон, ощущая неловкость. Со вчерашнего дня чувствую себя не в своей тарелке. В Нью-Йорке три года назад, прощаясь, я преодолел одну ступень: простил ее, отпустил детские обиды. После этого, Арин всегда звонила, интересовалась делами, но сделать еще шаг я не смог. Кажется, ноги наливаются свинцом, когда хочу перешагнуть ступень и сократить расстояние. Мы до сих пор чужие…

— Хочешь попрактиковаться? — спросила мама, показывая глазами на фортепиано.

Она всегда брала меня на руки, когда играла на рояле в том доме, поэтому труда не составило параллельно учиться. Отца это бесило. Его лицо перекашивало, когда он видел меня за инструментом. Они сразу ссорились с матерью, а я убегал в свою комнату, не понимая, почему отец недоволен. Я ни разу так и не услышал от него добрых слов. Ни разу. Я вырос не таким, как он хотел, поэтому все, чего удостоился — это ненависть. Когда отец уничтожил последнее напоминание о маме, я перестал играть и быть нормальным ребенком. Моя жизнь превратилась в спектакль одного актера.

— Нет, я пойду, не буду мешать, — звучало двусмысленно, и на лице Арин сразу же отразилось замешательство и безысходность. Черт… Это просто дерьмо. Все же присутствие Ливии помогает преодолеть несуразные ситуации и разряжает неловкую обстановку.

— Габриэль, ты вовсе не мешаешь…

— Я неправильно выразился. Точнее… — я почесал затылок, глядя на разные предметы в комнате, ощущая дискомфорт. — Ладно, я пойду.

— Может, кофе? — Арин привстала и оперлась одной рукой о спинку дивана, глядя с надеждой, которую я не смог игнорировать.

— Хорошо.

— Без сахара, — улыбнулась она, и уголки губ в ответ поднялись.

— Да, без сахара.

Выражение ее лица смягчилось моментально, ушла напряженность и скованность, боязнь. Арин прошла на кухню, я за ней, усаживаясь за стол и наблюдая, как она варит кофе и рассказывает разные факты о деревушке. Слово за слово, и у нас завязался разговор, угнетающая атмосфера постепенно рассасывалась. Сначала говорили о планах, моем графике, друзьях, не вспоминая прошлое и не касаясь темы отца, но речь плавно зашла о Ливии.