Остаток пути мы проводим в обществе музыки и удручающем молчании. Если у его отца и матери не сложилось — это не значит, что Габриэль будет плохим родителем. Грустно, когда разочаровываешься в самых близких людях и затем внушаешь, что ситуация повторится, не веря в светлое будущее. И как вселить в него уверенность и переубедить? Такое вообще возможно? От одной фразы в венах стынет кровь — «Я не знаю, что такое семья». Я мельком смотрю на угрюмого музыканта, и накрывает беспросветная печаль. Хочу знать больше… Мне бы бежать, сломя голову подальше, а я думаю, как помочь Габриэлю не свернуть на неправильную дорожку. Должна ли я вообще переживать, когда мне прямо заявили — ни на что не рассчитывай. Надо бы строить свою жизнь, а не волноваться, какой путь выберет Лавлес. Надо бы прекратить этот бурный поток, который засасывает все глубже. Мое присутствие не обязательно, я не необходимость, не чертов кислород, Габриэль жил без меня до этого… его «все устраивает». Земля не остановится, если на одну назойливую персону в его жизни станет меньше. «Все просто, Ливия». Только вот маленький мальчик с печалью в глазах не дает покоя, и эхо, где в каждом слове боль и безысходность. «Я не знаю, что такое семья».

Стеклянный дом выныривает, скрытый в гуще елей, и вызывает приятные воспоминания с примесью грусти. Он выглядит отчужденно, словно его существование позабыто на страницах истории. Набираю полную грудь воздуха, пропитанного сосновым ароматом и дикими соцветиями, выходя из машины.

— Ребята знают о твоем приобретении? — спрашиваю гитариста, когда мы проходим в дом. Здесь ничего не изменилось с прошлого раза… Когда мы танцевали в серебристом лунном свете, и он нашептывал слова песни. Тогда мысли находились в другом измерении, значение имел только голос Габриэля — больше ничего.

— Узнают, — он оставляет пакеты с едой на барной стойке и снимает очки. Вновь удивляюсь его скрытности, но не развиваю тему — это ведь его решение. — У тебя есть какие-то пожелания насчет съемки?

— Будь собой, — пожимаю плечами и ловлю неоднозначный взгляд нефритовых глаз.

— Окей… Очень лаконично, — хмыкает парень и достает из пакета еду. Наш разговор в машине остается в далеком прошлом, как и мое признание. Я настраиваю камеру и делаю парочку пробных снимков: Лавлес жует, произносит что-то неразборчивое с набитым ртом, закатывает глаза, показывает средний палец. Как мило… Зато не угрюмый пьяный валенок с пустыми глазами — это радует.

Мы непринужденно болтаем ни о чем, обсуждаем новинки в музыке и кино, говорим немного о группе. За приоткрытым окном разбиваются волны, и тихо щелкает фотоаппарат, где на каждом снимке — Габриэль. Остаюсь довольна снимками, рассматривая харизматичное и обаятельное лицо гитариста. Не хочу нарушать хрупкую гармонию, но меня гложет и не дает покоя беседа в машине. Не самая приятная тема для обсуждения, я рискую снова нарваться на грубость с его стороны, но желание заглянуть глубже, узнать больше о его прошлом — сильнее. Возможно, Габриэль откроет дверь в сердце, которая захлопнулась очень давно из-за родителей. Все туманно и неоднозначно…