В следующую секунду в камеру вошел офицер. Заправская форма цвета хаки – отвратительнейшего оттенка, и алая буква «М» на предплечье; вышитая плотными нитками руками простых рабочих женщин. Лицо самодовольно, жестоко, глаза холодны, как лед. Это лицо того самого «секретаря». Его сложно не запомнить. Он берет старый табурет – единственный предмет мебели в камере – и с жутким грохотом ставит его на середину. Моя голова вот-вот разломится на куски. Он садится на табурет и безразлично смотрит на меня, беспомощно лежащую у дальней стены, затравленную девушку из глубокой провинции.

– Скажешь мне, где он?

– Я не понимаю, о чем вы… – лепечу, уже взаправду позабыв имя злосчастного приятеля.

И зачем я их покрываю? Зачем лгу? Не лучше ли сказать правду, выложить все на духу и остаться живой? Я чуяла: дело дрянь. Я близилась к смерти также скоро, как и любой, кто был замешан в политике противовеса. Я была пешкой. Никем. За что же я боролась? За какое праведное будущее, если его – будущего – не существовало вовсе?

Со скрипом и лязгом отъехала в сторону камерная решетка, и другой офицер передал ведро воды. Ледяной поток окатил меня с ног до головы. Я не поднялась. Синяки стали гореть, кровоподтеки – нещадно ныть. Меня заколотило. Я чувствовала боль в горле. Еще одно ведро. Потом еще… это длилось бесконечно, а может, мне просто так казалось.

Сон стал мне спасеньем. Он притуплял боль. Но через час-другой я вновь открывала глаза и вновь испытывала адские муки. Мне не давали спать. Они кололи мне какие-то психотропы, сыворотки, потом подвешивали за руки или раздевали донага!.. Ох!.. В одну из таких встреч, когда сознание находилось в тумане, «секретарь» наклонился, упираясь руками в колени, и произнес:

– Хочешь снова увидеть свою дочь, Армина? Как ее зовут? Кая, я прав? Я знаю, ты хочешь ее увидать, только тебе выбирать: живой или мертвой.

До этого они не смели угрожать мне семьей. Я испугалась. Добраться до гражданских и выкрасть детей – это как пить дать.

– Я почти ничего не знаю, – мое лицо смотрело в пол, я лежала в полуоборот и страшилась поднять глаза.

– Звучит лучше, – офицер снова сел на табурет.

Я не знала, что так бывает, но случай спасло одно обстоятельство. Моего экзекутора подозвал один из офицеров, а после случился какой-то взрыв хаоса. Стоял шум, беготня, суета, раздался выстрел – всего один, но его хватило, чтобы я окончательно испугалась и впала в полуобморочное состояние. Меня подняли на руки – даже не хватало сил кричать от боли – и после я вновь потеряла сознание.

Мы должны были добраться до Ущелья. Меня спас Инек и его товарищи. Мы не могли ехать поездом, автобусом или еще каким транспортом – нас бы сразу взяли с поличным. Мы пробирались лесами, нас провожали старики из деревень и подвозили на машине зажиточные путники или проезжающие через страну иностранцы. Ты представить себе не можешь, что мне пришлось пережить в этом пути! До сих пор зудят конечности, и синяки – ты сама видишь – похожи на настоящие сливы.