С удивлением мы заметили возвращение и окончание лета, круговорота цветения кустарников, зрелости ягод. Пестреют ярко-желтые полевые цветы, разбросаны в густой траве, как кусочки сахара анютины глазки, застенчиво подмигивают отцветающие васильки. Поразительно слышать несмелое пение птиц где-то вдали, в самой чаще. Дятел любовно трудится над деревом, и только эхом доносится его быстрое, глухое: тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук… Средь молодой листвы, обжигающей своей великолепной нарядностью, мелькнул хвост белки, и призраком скрылся за широким стволом. Почти над самым ухом пролетела пчела.

Руни устроилась на широком сухом пне и срывала веточки высокой травы, переплетая их меж собой, как любила делать всегда, когда мы еще были юны.

Кара протянула изящную белую ладонь и сорвала сразу несколько крупных ягод. Они горстью легли ей в руку, а она все продолжала беззвучно улыбаться. О чем она думала? Она одна улыбалась, когда прочие увядали в скорби.

– Не думала, что снова их попробую, – она забросила всю пригоршню в рот, и я наслаждением откинула голову.

Потом вдруг резко дернулась, оставив алый след на белой блузке.

Я едва слышно засмеялась, лениво срывая ягоды:

– Ну как ребенок, честное слово… Это сок малины, да?

Но она молчала. Ее нарочитая обездвиженность меня пугала. Я глянула ей в лицо – и обмерла. На меня уставилась пара стеклянных глаз, из которых тихо уходила жизнь. Ее рука коснулась пятна. В одну секунду оно расплылось по всей груди, окрашивая белую блузку в рдяный оттенок.

– Кара… – выдохнула я, вцепившись ей в локти. – Кара!

В моих руках она опустилась наземь.

В этот же момент посыпался шквал пуль. Они градом валили кусты и деревья. Падали ветви, куски коры, разорванные листья. Я упала и кричала так громко, как могла. Ладони прикрыли уши. Слезы лились потоком. Они орошали землю. Крик стоял в ушах, а кругом все снова рушилось. Все живое взмывалось в небеса. Неистовство…

Убейте меня! Убейте сейчас же! Десятки пуль в нашу сторону, и ни одна – в меня.

Сквозь гвалт невообразимого грохота слышу собственное имя. Кто-то настойчиво его произносит. Выкрикивает, как птица, ищущая нечто потерянное. Приподнимаю голову: со стороны гор бежит Тата. А под моими руками уже бездыханное тело…

Руни лежала у широкого куста, истекая кровью, сгибаясь от боли.

Тата вцепилась мне в глотку и с силой греческого гиганта тянула к безопасности. Я рвала пальцами одежду Кары. Ее имя, отрицание, крик отчаяния – все смешалось в этом безумии. Мой мир видел деяния дьявола.

– Ей уже не помочь! – ревела Тата.