– Позови Бойса, мама, – тяжко взмолилась Катриона, – пусть достанет змею. Пожалуйста!

– Как же, достанет! – зарыдала Анна, – Он ее в тебя посадил, глупая!

Катриона смотрела на нее несколько мгновений, потом закатила глаза и осела на пол в глубоком обмороке.

«Опять ночью не спал», – с холодной, рассудительной усталостью констатировала факт Элеонора, входя в комнату сына. Она застала его лежащим на диване, полностью одетым.

Он не слышал, как мать вошла, рассматривал свой злополучный блокнот, который ни на минуту не выпускал из рук. Никогда. Элеонора поборола в себе страстное желание вырвать у него блокнот и швырнуть его в камин.

– Доброе утро, Лайонел, – поздоровалась она официальным тоном, – Еще не ложился?

– А, мама? – встрепенулся он, бросил блокнот, вскочил, одернул помятый жилет, отряхнул брюки, – Что ты, конечно ложился! Уже встал. Видишь, и постель заправил.

«Лжец».

Он поцеловал ее в щеку. Замялся на секунду, как школяр перед учительницей, которого та сейчас будет распекать за плохое поведение.

– Давай, садись.

Она позволила ему усадить себя за стол.

– Хочешь воды? – Бойс захлопотал вокруг нее, забеспокоился. – Чаю еще не принесли. Но я сейчас попрошу кого-нибудь из прислуги это сделать. Эй! Есть там кто? Мэри!

Он пошел к дверям.

– Вернись, Лайонел. Не надо чаю.

Он послушно вернулся и сел.

«Ему еще хуже, – мать придирчиво рассматривала сына. Лицо его носило все признаки моральных страданий – складки у рта, потемневшие глазные впадины, щетина на подбородке, которую забывают сбривать, затравленный вид, – Похож на оголодавшего, побитого нищего. Надеюсь, скоро это закончится».

Они достаточно времени прожили в ее родном поместье на Равнине, в области Дамфрис и Галлоуэй, почти у самой границы с английской Камбрией – далеко-далеко от Тэнес Дочарн. Элеонора сначала радовалась (насколько вообще можно было радоваться в создавшейся ситуации), что сын глубоко и болезненно переживает произошедшее. Его муки совести свидетельствовали ей, что Лайонел – не окончательный мерзавец, имеет шанс на искупление. Но страдания затягивались. Он вроде жил, дышал, ходил, разговаривал, однако вкус к жизни утратил окончательно. Вон, даже спать забывает. Надо отдать ему должное – старается доказать матери обратное. Суетится, беседует, пытается позаботиться. Но она-то знает – его живость напускная, мертвая…

Скорее бы молодость взяла свое, скорее бы его отпустило.

Бойс вздохнул с надрывом, как вздохнул бы столетний старец, придавленный прожитыми годами, но не парень двадцати двух лет от роду.