— Васюнь, раздевайся и заходи к нам в воду. У нас уже головка пошла. Сейчас мы тебе его в руки вручим, подержишь, пока послед выйдет.

В каком-то странном оцепенении я следил за тем, как Вася вошла в воду, мысленно удивляясь, как при этом четко и ярко я воспринимаю то, чего только что практически не замечал: и теплый ветерок, доносящий до нас рваные облачка легкого дымка от бочки, и блики закатного, уже почти севшего в воду солнца на гладкой воде, и размеренное дыхание моря: волна — вдо-о-ох, откат — вы-ы-ыдох, напомнившее мне громко дышавших в воде дельфинов, которые как-то сопровождали наш переход на досках от Утриша до Суджукской косы. То же самое ощущение первобытной древней силы, принявшей нас всех в свои объятия, снова накатило, заставив горло сжаться от ощущения восторга, изумления и преклонения перед этой мощью. Я держал цепляющуюся за меня Рыж и прислушивался к акушерке, совершающей непонятные манипуляции в воде, готовясь выполнять ее новые указания.

— Вот он, наш лялик, смотрите, какой славный, в рубашечке родился, — Аня приподняла над водой крохотное тельце, как будто густо обмазанное жирной сметаной.

— И что, его теперь шлепнуть надо, чтобы закричал? — пересохшими губами задал я вдруг чисто мужской вопрос.

— От вы, мужики, все-таки дурные. Человек только в нашем мире появился, а вы сразу в драку? Что он про нас подумает? Дикари какие-то. Поцелуем надо приветствовать нового человечище. Вот так.

Она поднесла манюню ко рту и со смачным чмокающим звуком облизала сморщенное личико, покрытое родовой смазкой, тут же сплюнув в сторону. Маленький комочек в ее больших добрых руках заворчал и хрюкнул.

— Девки, вы же меня угробите, — пропыхтел не успевший зажмуриться я.

— Держись, казак, совсем уже немного тебе потерпать осталось. Милая, давай-ка еще немного, тут уже полегче, послед, он маленький, его проще вытолкнуть. А то и ты замерзнешь, и лялю заморозим. Васюня, придержи малыша рядом с титей. Лесь, ты тоже его поддерживай, отпусти уже Сеню, он тебя крепко держит, молодец.

— А почему нельзя сейчас пуповину перерезать? В роддоме разве не так делают? — спросила Вася, подойдя вплотную к нам, чтобы поддерживать шумно нюхающего облепленную тонкой сорочкой материнскую грудь Егорку, в которую он уткнулся пуговичным носопыркой.

— Ну, во-первых, пускай из пуповины вся полезная кровь масяне достанется. Во-вторых, пуповину должен отец перерезать.

— Так он же самое раннее через пару-тройку часов приедет.

— Вот, значит, как приедет, так и перережет.

— А это не вредно?

— Кому? Мите? — хохотнула акушерка.