Если бы меня впоследствии спросили, что именно я запомнила из событий следующих часов, я бы смогла с точностью описать только выражения лица Арсения: сосредоточенное — когда поддерживал рожающую Лесю, несчастное — когда увидел «приветственный поцелуй» младенца акушеркой, резко побледневшее — когда узрел, наконец, сморщенное личико и сизый, плотный жгут пуповины, усталое — когда попивал чай на барной табуретке рядом с комнаткой, где находилась Рыж с малышом, виновато-упрямое — когда хапал воздух в безуспешных попытках ответить Шону, ухмыляющееся — когда вел спотыкающегося отца в комнатку к счастливому семейству… Нет, я, разумеется, помнила, как Анна отвечала на мои вопросы и как смешно переругивалась парочка Федоровых, с улыбками и слезами радости склонившихся над прикрытым пеленкой манюней, но… Но их я смогла бы нарисовать лишь скупыми штрихами, а вот Арсения… Это лицо я нарисую даже с закрытыми глазами: этот упрямо сжатый рот, суровую складку между бровями, раздутые от негодования ноздри, светящиеся счастьем глаза…

Рано утром, после почти что языческого ритуала встречи первого восхода солнца, позевывающий народ засобирался домой. Анна предупредила парочку о предстоящей нелегкой процедуре оформления документов о рождении ребенка в столь непривычных государственной машине условиях, на что Шон, фыркнув и пожав плечами, ответил, мол, и не с такими системами справлялись, и тут прорвутся. Проводив глазами задние габаритные огни машины Федоровых, увозящей их и Аню, я пошла на берег в поисках Арсения. Он сидел в нескольких метрах от кромки прибоя и задумчиво смотрел на волны. Остановилась на минутку, чтобы собраться с мыслями и придать всему, что хочу ему сказать, хоть какое-то подобие порядка. А еще, чтобы просто полюбоваться на него. Сейчас он был уже без своей старой растянутой футболки, в которой я застала его, когда пришла сюда, и его гладкая, залюбленная солнцем кожа, и рельеф сухих мышц были моим соблазном — самым что ни на есть греховным соблазном в чистом виде, которому я не собираюсь больше противостоять ни сейчас и никогда больше. Подойдя ближе, я села так, что наши тела соприкоснулись, и без всяких раздумий положила голову ему на плечо, набирая воздух, чтобы начать такой важный для нас разговор. Арсений сразу повернулся ко мне и прижался губами к макушке, протяжно выдыхая.

— Поехали домой, Васюнь, — пробормотал он сипло и устало, опережая мои первые слова. — Просто поспи со мной сегодня. Нет сил моих без тебя больше быть. Хотя бы эту ночь.

— Вечно ты так, Кринников, — усмехнулась я, не поднимая головы. — У меня тут речь такая заготовлена была душевная, и фраза: «Поехали к тебе!» должна была стать ее апофеозом.