Если не обращать внимания на нехватку бензина для автомобилей или на число женщин и стариков среди идущих на рынок, можно даже поверить, что войны не было и в помине. Здесь прорехи в материи повседневности не так бросались в глаза, как в изрытых воронками полуразрушенных городах вроде Лондона. И все-таки везде, несмотря ни на что, время шло своим чередом.

Дом она увидела раньше, чем рынок. Милбрук стоял на пологом холме, словно обозревая свысока свои владения, и Эстель тотчас его узнала по фотографии, которую однажды увидела на полированной палисандровой столешнице. Высокие кусты, окружавшие дом, ничуть не изменились, а вот просторные лужайки разбили на делянки и превратили в огороды. На месте идеально подстриженных газонов теперь торчали столбы и редкие пугала.

Черно-белый снимок не сумел передать великолепия самого дома: блеска солнца в окнах, роскошного ярко-коричневого фасада. Величественный замок впечатлял своей архитектурой, словно гордый посланник давно ушедших времен. Однако попроси Эстель его описать, ничего такого она бы и не сказала. Зато отметила бы, что он очень уютный.

Может, так казалось из-за толпы, бурлившей в начале длинной аллеи, где под сенью вековых деревьев вопреки невзгодам кипела оживленная ярмарочная суета. Вдоль аллеи в два ряда выстроились прилавки и киоски. Откуда-то доносились звуки скрипки. Над каждым киоском, создавая праздничное настроение, развевались яркие цветные ленты.

Наверное, в былые времена эти прилавки ломились от товаров. Сегодня предложения были скудными, но все же из корзин торжествующе торчали разноцветные овощи, горки яблок и груш рядками лежали на столах, а над ними на веревках свисали тушки освежеванных кроликов для жаркого. Эстель прошлась вдоль первого ряда, обходя спорящих и торгующихся покупателей. В середине ряда торговали медом в баночках и бутылочках самых удивительных форм и размеров, а еще дальше молодая женщина продавала душистое мыло и вязаные носки.

А в самом конце ряда оказалось собрание картин.

Эстель направилась туда и замерла перед небольшим деревянным киоском. Здесь народ не толпился, лишь проходящие мимо дети изредка заглядывались на какое-нибудь полотно. Подойдя ближе, Эстель принялась рассматривать работы.

В картины, так и переливавшиеся яркими красками, было вложено немало усилий, хотя им чуть-чуть недоставало глубины. Чего там только не было: морские пейзажи, заросшие травой дюны, молодая поросль под свинцово-серыми небесами, несколько пасторальных сюжетов с тонкорунными овечками на изумрудных лугах. И конечно, множество рыбачьих лодок и парусников, бороздящих морские просторы. На каждом холсте в углу красовалась затейливая подпись: «Уильям Сеймур».