Кто следующий? Сначала я подумала о своем отце, с детских лет внушавшем мне страх, – сумасшедшем, никчемном, то добром и заботливом, то яростном и жестоком, – но потом поняла, что он-то был в этом не виноват.

Затем мне на ум пришел брат Карл, который стал бы королем Карлом Седьмым, если бы смог убедить достаточное количество французов его поддержать, и таким образом помешал бы моему сыну занять французский трон. Но Карл ведь не имел права на французскую корону ни по рождению, ни по крови! Впрочем, я не могла отрицать: сам он свято верил в нерушимость своих прав на престол. Выбор был непростой, но возбуждение придворных дам меня подстегивало.

И тогда я взяла отрез белоснежного шелка.

– А это для кого?

– Для моего мужа Генриха. Как это ни печально, безвременно ушедшего от нас.

Настроение мгновенно стало торжественно-скорбным.

– Чистый.

– Почитаемый.

– По-рыцарски благородный. Великая потеря…

– Да, – согласилась я и не стала ничего добавлять, понимая, что это было бы неправильно.

Генрих был чистым и холодным, как лютая зима, и жестоким в своем пренебрежении к людям, будто смертельно отточенный клинок. Я восхищалась его талантами, но не жалела о его отсутствии, когда белый шелк вспыхнул в огне и умер, как когда-то сгорел он сам в последних муках ужасной болезни.

– Ему тоже больше нет места в моей жизни.

– Он был великим королем, – торжественно произнесла Мэг.

– Да, это так, – снова согласилась я. – Лучшим из лучших. В стремлении к величию Англии ему не было равных.

На меня вдруг нахлынули воспоминания о моей незрелой страстной влюбленности в Генриха и о том, как он постоянно пренебрегал мной; мои руки на миг безвольно упали на колени, выронив шелк; дамы беспокойно заерзали. Веселость куда-то исчезла.

– А что насчет Эдмунда Бофорта? – спросила Беатрис и тут же испугалась собственной смелости, поскольку вопрос был весьма деликатный.

Что, если я гневно наброшусь на нее за такой намек? Или разрыдаюсь, хоть и сама отрицаю обиду на Бофорта? Смутит ли меня это настолько, что я решу отыграться на своих придворных дамах?

Я подумала об Эдмунде, о том, как безнадежно утонула в своих фантазиях о нем, словно бабочка-однодневка, которая в конце короткого жизненного пути безвольно падает в реку, и ее уносит течением. Эдмунд сплел паутину, чтобы связать мне крылья и покорить мою волю. Как же я радовалась тогда, изо дня в день живя лишь настоящим, в трепетном ожидании его следующего поцелуя, его горячих объятий! Мне казалось, что ни одна женщина не устояла бы перед таким блистательным искушением.