Но теперь с безумием влюбленности было покончено.

Глава одиннадцатая

Глава одиннадцатая

Когда умер Генрих, мое одиночество не знало границ. Дух мой сковали цепи страдания, и я словно погрузилась в беспросветную тьму, как будто меня насильно укрыли от солнечного тепла непроницаемым бархатным плащом. Эдмунд отверг меня не по-рыцарски, неблагородно, сделав выбор в пользу личного успеха и отказавшись от того, что могло бы стать любовью, способной растопить его ледяное сердце; все это оставило в моей душе опустошение.

Но если после ухода Генриха я погрузилась в отчаяние, на этот раз я не поддалась унынию и меланхолии. Гнев и обида пронеслись сквозь меня очистительным порывом ветра, освободив от желания рыдать, оплакивать свое одиночество и обдумывать бесконечную изоляцию. Ярость звенела у меня в крови, вызывая почти такие же волнующие вибрации, какие я испытывала в объятиях Эдмунда Бофорта той фатальной Двенадцатой ночью. Это была горячая, непредсказуемая эмоция, однако мое сердце оставалось твердым, как кусок гранита или, точнее, осколок льда, в котором замерзли мои слезы.

Гнев мой был направлен не только на Бофорта – я и себя отчитывала самыми резкими словами. Как можно было позволить так увлечь себя, так запутать? Как можно было не разглядеть в пустых обещаниях то, чем они были на самом деле? Мне не нужна была любовь мужчины лишь для того, чтобы доживать свой век, чувствуя удовлетворение. Очевидно, я как женщина неспособна притягивать любовь: ни Генрих, ни Эдмунд не увидели во мне предмета сильной привязанности. Как могла я оказаться настолько слабой, соблазнившись объятиями Эдмунда, словно мышь кусочком сыра, заманчиво положенным в губительную мышеловку? О, я ужасно злилась на себя.

«Пресвятая Дева, – молилась я, – дай мне сил прожить свой век без мужчины. Даруй мне терпение и внутреннее спокойствие, чтобы провести свою жизнь до самого последнего дня в обществе женщин. Позволь мне не считать свои годы по морщинам, появляющимся на лице, и не убиваться от горя, когда мои косы из золотых станут превращаться в серебряные».

Но улыбка Девы Марии была безоблачно невозмутимой, а Ее лицо оставалось настолько безучастным, что я вскочила с колен и торопливо покинула часовню, немало удивив этим духовника, готовившегося выслушать мою исповедь, а также придворных дам, которые, должно быть, усмотрели в выражении моего лица не только религиозное рвение. Злость моя никуда не исчезала, отказываясь рассеиваться со временем.

Любовь без тревоги и страха

Все равно что костер без пламени и тепла…