Так проникновенно пела Беатрис, перебирая пальцами звонкие струны лютни, когда все мы сидели в одной из залитых солнцем комнат Виндзорского дворца, занимаясь рукоделием. Эти навевающие грусть строки, напомнившие мне серебристый голос Эдмунда Бофорта, лишили меня самообладания, и я несколько раз без разбору ткнула иглой в алтарное покрывало, над которым мы работали, не думая о том, что могу повредить дорогую ткань.

День без солнечного света,

Улей без меда,

Лето без цветов,

Зима без морозов.

Когда Беатрис умолкла, все дружно вздохнули.

– Я бы не хотела жить без сладости меда, – заметила Мэг.

– А я бы вполне смогла, – заявила я.

Я по-прежнему была осмотрительна в разговорах со своими английскими дамами, но теперь ловила себя на том, что слова на чужом языке сами собой срываются с губ, прежде чем я успеваю их остановить.

– Я отвергаю всю эту медовую сладость, все эти костры с языками пламени. На самом деле, начиная с сегодняшнего дня, я клятвенно отрекаюсь от мужчин.

Несколько долгих секунд придворные дамы смотрели на меня так, будто я лишилась рассудка, а затем молча переглянулись. Мой разрыв с Эдмундом наверняка подарил им много приятных часов, во время которых они сплетничали и строили догадки. А затем придворные дамы хором, как одна, принялись убеждать меня в великой ценности того, от чего я только что отреклась.

– Любовь приносит женщине истинное счастье, миледи.

– Поцелуи кавалеров придают румянец ее щекам.

– Мужчина в постели – ребенок в утробе…

Их смех отдавался эхом под высокими сводами.

– Я буду жить без мужских поцелуев. И без мужчины в моей постели, – не унималась я, возможно, впервые получая удовольствие от оживленного спора со своими придворными дамами. – Я ни за что не поверю обольстительным ухищрениям. И не поддамся вожделению.

Тут мои дамы, которые с утра до ночи только и делали, что обсуждали между собой свои прошлые и нынешние романы, умолкли и стали как-то странно коситься на меня, как будто само упоминание о вожделении было недостойно вдовствующей королевы.