В его обвинении была доля правды, и потому мне было обидно вдвойне; внезапно я испытала приступ гнева. Мне хотелось швырнуть в голову Оуэну свой молитвенник. В конце концов я вцепилась в кожаный переплет книги так сильно, что от напряжения побелели суставы пальцев, и, вдруг сорвавшись и не успев подумать о том, что повторяю свои грехи, по поводу которых так сокрушалась, выпалила:

– Да как вы, слуга, смеете меня судить? Кто дал вам на это право?

Продолжая с неистовой силой сжимать молитвенник, я тут же пожалела о своих словах. Видимо, догадавшись о том, что было у меня на уме, Оуэн удостоил меня недвусмысленного красноречивого взгляда и отобрал несчастную книгу у меня из рук.

– Думаю, своими словами вы уже немало разрушили, – заметил он, на этот раз не прибегая к мягким модуляциям своего мелодичного голоса. – Давать же волю ярости вам не подобает, миледи.

Я была потрясена. Ощущение было такое, будто я на самом деле его ударила. Как я могла произнести эти оскорбительные слова? Причем оскорбительные как для Оуэна Тюдора, так и для меня самой. Что он теперь обо мне подумает? Сначала я вела себя непоследовательно и безответственно, а затем сорвала на нем злость за то, что он меня не понял? Как объяснить ему, что больше всего на свете я боялась уподобиться своей матери и ее пользующимся дурной славой придворным, которые в первую очередь руководствуются похотью, отодвигая мораль и принципы на второй план? Нет, я не могла сказать ему этого, не могла объяснить…

– Простите меня, – растерянно выдохнула я. – Теперь мне стыдно еще больше…

Ответ Оуэна был суров:

– Думаю, мой комментарий был опрометчивым и неуместным. Ну действительно: что может знать какой-то слуга о столь высоких материях, как манеры поведения особ королевской крови?

– Я не должна была говорить такие ужасные слова. Это непростительно. Похоже, что бы я ни произносила, стараясь все как-то уладить, это неизменно оказывается ошибкой.

Я беспомощно закрыла лицо руками, и потому, когда Оуэн попытался усадить меня на скамью, вздрогнула, но не стала сопротивляться. Как не противилась и тому, чтобы Оуэн сел рядом со мной, когда отец Бенедикт наконец поднялся с колен и ушел к себе в ризницу.

– Не плачьте, – сказал Тюдор. – То, что я сказал вам, недопустимо для человека чести. Но я признаю, что провоцировал вас. – Он криво ухмыльнулся. – Ваших слез уже достаточно, чтобы признать: мои действия по отношению к вам заслуживают сурового порицания и… Вне всяких сомнений, вам следует уволить меня со службы. Я не должен делать ничего такого, что может вас огорчить, миледи.