– Господин Оуэн стал в последнее время что-то очень внимателен.

– Что, больше обычного? – с невинным видом, беззаботно спросила я.

– Думаю, да, – ответила она, подозрительно прищурив глаза.

А его знаки внимания между тем продолжались. Едва распустившаяся роза, чудом сохранившаяся на холоде. Где он нашел ее в январе? Изящный колпачок для моего нового ловчего кречета, отделанный кожей и украшенный сверху очаровательным хохолком из перьев. Я точно знала, чьи ловкие пальцы сшили это чудо. А в качестве новогоднего подарка кто-то, пожелавший остаться неизвестным, без каких-либо объяснений оставил на моей скамеечке для молитв распятье, с поразительной точностью вырезанное из все той же яблони, тщательно отполированное и блестящее.

А что же я дарила Оуэну? Я понимала, что лишена свободы делать подарки открыто, и не могла бы подобно ему замаскировать свою заботу под выполнением хозяйственных обязанностей, но старинная традиция поощрять слуг на Двенадцатую ночь дала мне желаемую возможность. Я преподнесла Оуэну дорогой отрез дамаска синего цвета, – темного и насыщенного, – из которого должна была получиться замечательная туника. Я уже представляла, как она ему пойдет, – он будет отлично в ней выглядеть.

Оуэн учтиво поблагодарил меня. В ответ я с улыбкой также поблагодарила его за службу мне и всем моим людям. На короткое мгновение наши взгляды встретились, а затем Оуэн еще раз почтительно поклонился и отошел в сторону, давая возможность другим домочадцам подойти ко мне.

Щеки мои пылали. Неужели присутствующие не заметили напряжения жгучей страсти, из-за которой воздух между нами, казалось, искрился? Нет, кое-кто заметил. Это была Беатрис.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, миледи, – холодно обронила она, бросив на меня острый взгляд.

О да, я знала. И не могла дождаться, когда после долгих недель вынужденной сдержанности дело сдвинется с места.

– Когда я наконец смогу побыть с вами?

Это был вопрос, который я давно мечтала услышать от Оуэна.

– Приходите в мою комнату, – ответила я. – Между вечерней молитвой и ночным богослужением.

Стоял январь, унылый и холодный, и мой двор перешел на зимний режим выживания; мы постоянно грелись, с трудом вынося промозглую мглу: когда мы просыпались поутру, было еще темно, а к ужину солнце снова пряталось. Но кровь мою горячила мысль о том, что вот-вот произойдет консумация нашей любви. Я хотела Оуэна, потому что пылала всепоглощающей страстью, которую не могла выразить словами. И знала лишь одно: я люблю его, а он меня.

Но сперва мне необходимо было довериться Гилье. В ответ она лишь кивнула, как будто заранее знала, что иначе поступить я не могла; открыв Оуэну дверь, она осторожно затворила ее за собой и, уходя, даже не глянула в нашу сторону.