– Нет.

Каждый день я горячо благодарила Пресвятую Деву Марию за Ее безмерную доброту, с нетерпением дожидаясь момента, когда Оуэн задует свечу и мы с ним снова окажемся в собственном мире, который не был ни английским, ни французским, ни валлийским.

– Какое будущее нас ожидает? – спросила я однажды утром; двор еще не проснулся; Оуэн при свете единственной свечи напряженно сражался с туникой и шоссами, тихо поругивая одежду, которая отказывалась его слушаться.

– Не знаю. Я не обладаю даром предвидения. – Надевая в полумраке пояс, он бросил взгляд на постель, где я лежала на смятых простынях, но, заметив страх в моих глазах, оставил в покое пряжку и присел на край кровати. – Мы с вами будем жить сегодняшним днем. Это все, что у нас есть, и этого достаточно.

– Вы правы. Этого достаточно.

– Я приду к вам, как только смогу.

С великой нежностью он завладел моими губами. Я достаточно любила его и достаточно ему доверяла, чтобы поручить его заботам самое себя и наше неопределенное будущее. Мы были безнадежно глупы, поверив, будто можем управлять судьбой.

Глава четырнадцатая

Глава четырнадцатая

Когда пришла весна и на дубах уже начали распускаться почки, я вдруг почувствовала себя плохо. Это была не простуда, не отравление и даже не болотная лихорадка, которую частенько подхватывали обитатели Виндзорского замка с началом апрельских дождей и пронизывающих ветров. Это был не какой-то знакомый мне недуг, а скорее странная отрешенность от окружающего мира, которая все нарастала, пока в конце концов я не почувствовала себя полностью оторванной от каких-либо требований повседневной придворной жизни. Я словно застыла в самоизоляции и равнодушно созерцала, что происходит вокруг меня, не испытывая ни нужды, ни желания с кем-то говорить или что-то делать.

Мои придворные дамы занимались обычными делами: вышивали, молились, пели; все домочадцы следовали традиционной дворцовой рутине, просыпаясь на рассвете и укладываясь спать с наступлением вечера. Я участвовала во всем этом, как бесплотное привидение, ведь для меня это больше ничего не значило. Окружающие казались мне далекими, как звезды на небе – молчаливые свидетельницы моих бессонных ночей. Людские голоса отзывались в моей голове гулким эхом. Поддерживала ли я беседу? Да, должно быть, поддерживала, но иногда забывала, о чем только что говорила. Когда я прикасалась к своим платьям или блюду, на котором подавали хлеб, кончики моих пальцев не всегда чувствовали, была ли эта поверхность твердой или мягкой, холодной или теплой. Яркий солнечный свет стал моим злейшим врагом: его лучи, казалось, пронзали мой мозг множеством острых осколков. Я стонала от боли и пряталась в гардеробной, где меня рвало до боли в желудке, а затем уходила в свою комнату с задернутыми шторами и в темноте ждала, когда снова смогу выйти на свет.