Его губы снова закрыли мне рот; мужское тело опять требовало моей покорности, и я охотно ему повиновалась.

Мы больше ни разу не говорили об Эдмунде Бофорте. Этот человек перестал быть частью моей жизни и никогда уже в нее не вернулся.

– А когда вы меня полюбили? – спросила я; наверное, это интересует любую женщину, впервые обуреваемую столь сильными чувствами.

– Как только присоединился к вашей свите. Я уже не могу вспомнить времена, когда не любил вас.

Находясь в полудреме, мы оба понимали, что минуты, которые нам удалось урвать, чтобы побыть вместе, неминуемо подходят к концу. Приближение финального вечернего богослужения, входившего в ежедневную рутину Виндзорского дворца, призвало нас из светлой идиллии в реальность.

– Почему я об этом не знала? – снова спросила я, силясь вспомнить Оуэна в те дни, вскоре после смерти Генриха.

Его губы мягко прижались к моим волосам на виске.

– Вы тогда скорбели. Разве могли вы обратить внимание на какого-то слугу?

Я поднялась на локте, чтобы видеть его лицо.

– И тем не менее вы согласились смиренно служить мне, даже зная, что я вас не замечаю.

Улыбка Оуэна была такой же горькой, как и последующие слова.

– Смиренно? Никоим образом. Иногда мне хотелось закричать о своей любви с крепостной стены или торжественно объявить о ней прямо на помосте у вашего стола, поднося вам заздравную чашу. Но у моей любви не было будущего – по крайней мере, я так думал. Я просто был рядом, чтобы повиноваться вашим приказам и…

Я остановила Оуэна, приложив пальцы к его губам.

– Мне стыдно, – прошептала я.

Однако его поцелуй смыл стыд с моей души.

Я сияла, ступая легкой походкой и слушая, как поет мое сердце. Оуэн называл меня светом своей жизни. Прежде я и представить себе не могла столь ослепительного счастья.

– Похоже, благодаря ему вы довольны, миледи, – осторожно заметила Беатрис.

– Да. – Я не стала делать вид, будто не понимаю, что она имеет в виду. – А что, уже поползли сплетни?