Эдмунд тут же схватился за рукоять меча, и я заметила, как весело сверкнули драгоценные камни, которыми она была усыпана. Мой маленький сынок, в жилах которого мощно пульсировала благородная кровь Франции и Уэльса… В моей душе шевельнулось предчувствие, но оно меня не испугало: мне показалось, что все в этом ребенке указывало на его высокий ранг, на мощь власти. Его глаза горели, упрямо сжатые губы говорили о решительности, а под рукой сиял драгоценными украшениями боевой меч. Но этот миг озарения быстро миновал, и передо мной снова было лишь дитя, утомленное и раздраженное нашей медлительностью.
– Отныне ты свободный человек, Эдмунд Тюдор, – услышала я слова Уорика, – наследник своего отца. Ты волен владеть землей и носить оружие. А также жениться, на ком пожелаешь.
– Я хочу лошадь, – заявил Эдмунд, на которого предыдущие обещания особого впечатления не произвели.
Оуэн взглянул на меня и улыбнулся. Что ожидает нашего сына теперь, когда английский закон на его стороне, а его сводный брат-король хорошо к нему относится? На меня вновь накатила волна сложных эмоций – радость вперемешку с тяжелой усталостью; к глазам опять подступили слезы, и братья-бенедиктинцы, заметив мое состояние, стали успокаивающе похлопывать меня по плечам и предложили холщовый платок, чтобы вытереть влажные щеки.
– Не забывайте о своем обещании. Мы сделаем из вашего младшего парнишки славного монаха.
Я рассмеялась сквозь слезы:
– Я пришлю его к вам. Если только он не захочет стать воином, я обязательно пришлю его к вам, когда он подрастет.
Я взяла младенца на руки и улыбнулась окружавшим меня людям, а затем перевела взгляд на Оуэна, смотревшего на меня.
– Ну что ж, муж мой, поехали домой.
– Именно это я и хотел сказать,
Оуэн стал беспокойным, его охватила какая-то странная тревога. Я видела, как она постепенно накапливается в нем день за днем, хотя ради меня он всячески старался это скрывать. Но разве мы не счастливы? Разве не живем так, как мечтали, когда время, проведенное вместе, было воплощением наших заветных желаний, а время порознь напоминало суровость выжженной пустыни?
Смерть моей матери, королевы Изабеллы, никак нас не коснулась, и, хотя мы глубоко и искренне скорбели о кончине столь великого человека, как лорд Джон, события в Лондоне и во Франции больше не оказывали влияния на наше спокойное, безмятежное существование. Но я все равно замечала в Оуэне какую-то неудовлетворенность в конце каждого дня, когда мы с ним оставались наедине в своих покоях либо отдыхали в компании домочадцев после званого ужина, насытившись вкусной едой, под томное пение менестреля, повествующего о прежних славных временах.