А затем нас окружили старые монахи, которых поднял с коек крик новой жизни, начавшейся в их обители. Мой сын постепенно затих и уснул, а братья все стояли черной стеной вокруг и молча благословляли меня и мое новорожденное дитя.

– Отдайте его нам, – сказал один из монахов; его морщинистые щеки были влажными от слез. – Это наш человек, я в этом убежден. Не помню такого, чтобы ребенок родился прямо в этих стенах. Мы сделаем из него славного монаха, не правда ли? – Он выразительно оглядел своих братьев по вере, и те в ответ с важным видом закивали. – Есть ли имя у этого малыша?

– Оуэн, – ответила я. – Его зовут Оуэн.

А потом я, совершенно обессиленная, провалилась в сон. И это, по крайней мере, дало мне передышку от нескончаемых переживаний и тревог из-за решения Глостера и Королевского совета.

Это было странное время: я была словно подвешена между новой реальностью, связанной с моим крохотным сыном, и осознанием совершенно неподобающей обстановки убежища, в котором мы вынуждены были укрыться; и на все это накладывался постоянный страх того, что Глостер до сих пор выжидает удобного момента, чтобы напасть. Я два дня пролежала в лазарете, в своих импровизированных покоях, прежде чем мне разрешили выходить и медленно прогуливаться по клуатру, когда там не было монахов, что давало мне и моему увеличившемуся кругу домочадцев некую свободу. Я уехала бы домой раньше, но Оуэн и Алиса дружно возражали, и я смирилась с их решением. Совет хранил зловещее молчание, но пока мы находились в гостях у монахов аббатства, мы были в безопасности.

Однако мы не могли остаться там навсегда. Что будет, если Совет примет решение не в нашу пользу? В моей голове крутились разные мысли: время от времени я выхватывала одну из них из непрерывного водоворота и, рассмотрев, отпускала. Наше с Оуэном существование не изменится. Мы по-прежнему будем жить вдали от политики, от законов, от враждебных действий Глостера. Никакое решение суда не могло встать между нами. Наша любовь была сильна – сильнее, чем какое бы то ни было внешнее воздействие.

Теперь, когда мы изложили свое дело перед Королевским советом, даже Глостер не посмел бы оспорить решение его членов. Или все-таки посмел бы?

– Они примут решение в свое время, – сказал мне настоятель, явившийся, чтобы полюбоваться нашим младенцем. – И если оно будет не в вашу пользу, на то будет воля Божья. – Он медленно осенил крестным знамением головку моего сына.

– Точнее, Глостера, – с горечью в голосе отозвалась я и тут же пожалела, что ответила этому доброму человеку без должного почтения.